Чернявский Ефим Самуилович

Опубликовано 30 июня 2013 года

3957 0

Родился 18/3/1923 в небольшом городе Речица Гомельской области.

Мой отец был рабочим, но в тридцатые годы его, как коммуниста, «мобилизовали на село», на советскую работу, отец работал председателем сельсовета, а осенью 1939 года отца направили в Западную Белоруссию, только что вошедшую в состав Советского Союза, где назначили управляющим «Заготскота» в городе Поставы Вилейской области.

Мы переехали туда всей семьей: родители, я, младшая сестра 1926 г.р. и младший брат 1937 г.р.. Нас, прибывших из СССР, местные называли «восточниками», но относились к нам неплохо.

Здесь я закончил среднюю школу – десятилетку, досрочно получил аттестат и ждал вызова на экзамены в Ленинградское военно – инженерное училище имени Жданова.

Документы в это военное училище я направил еще весной 1941 года, но война сорвала все мои планы. Я не могу сказать, что начало войны стало для нас неожиданностью. Все знали, что война неизбежна, но тогда, в июне сорок первого, какого-то особого ощущения, мол, вот-вот, со дня на день, начнется, у нас не было. На рассвете первого дня войны был полностью разбомблен находящийся рядом с Поставами авиагородок Кобыльники, там никто из летчиков взлететь не успел. Утром 22-го июня я пришел в военкомат, где меня и других молодых ребят – комсомольцев отправили в здание Дома Офицеров, где мы должны были приготовить все необходимое для разворачивания госпиталя и приема раненых. На второй день войны ко мне пришел отец –«Что ты тут делаешь?! Все уезжают! Ты чего ждешь?!». А через Поставы уже валом шел народ на восток, в основном убегали от немцев «польские евреи». Мы простились с отцом, присоединились к колонне беженцев и пошли в сторону Глубокого, а отец, как коммунист, не имел права без разрешения уйти с нами, он остался в Поставах и в тот же день был призван в армию.

В первый день мы прошли путь до Глубокого, откуда до старой границы было всего тридцать километров .Заночевали там, и утром продолжили свой путь.

Шли на Молодечно, и нашу колонну несколько раз сильно бомбили. Добрались до Молодечно, а там полный хаос, железнодорожная станция разбита бомбежкой, поезда не ходят.

Толпы беженцев направились в сторону Полоцка, откуда надеялись уехать по железной дороге, а наша семья добралась до Витебска, где нас приютил у себя старый товарищ отца Меир Палей.

Его сын Зяма был уже призван в армию и как мы потом узнали, погиб на фронте.

Через несколько дней немцы подошли к Витебску, и все, кто не желал оставаться под пятой оккупации, бросились бежать в сторону Смоленска. Кушать нечего, только один раз по дороге увидели пустой, брошенный рабочими молокозавод, и там смогли взять головку сыра, а так всю дорогу до Смоленска просто голодали. Спасались тем, что рвали колосья пшеницы на полях, зерна растирали в руках и вот это и ели, а местные нам кричали вдогонку –«Мародеры!»…

На наших глазах некоторые мобилизованные красноармейцы бросали свои винтовки и разбегались, кто куда. Паника среди гражданского населения в Смоленске была просто повальной. Но когда мы пришли в Вязьму, то там еще сохранялся порядок, хаоса не было. Увидели на путях состав, платформы груженные кирпичом, мы на них залезли, и поехали, куда глаза глядят, пока на какой-то станции не наткнулись на эшелон с теплушками, в которые сажали беженцев и эвакуированных. В Куйбышеве мы с мамой пошли на станцию, купить хлеба, а в это время наш эшелон ушел со станции, мы не смогли догнать его. Мать рыдала, ведь в вагоне остались младшие дети. А сколько тогда людей вот таким образом навсегда потеряли друг друга…Железнодорожники нам сказали –«Садитесь на любой поезд, что идет в этом направлении, может в Кинели нагоните своих». Добрались до Кинели, и там, на путях, случайно наткнулись на теплушку со своими. Доехали до Челябинска, где эвакуированных распределяли по областям.

Нас сначала отправили в город Камышлов, и уже оттуда, на телегах, всех развозили по колхозам. Мы попали в деревню Куровка, в колхоз имени Чапаева, где председатель колхоза выделил нам «угол» в доме и сказал –«Идите, работайте». Я стал возить зерно на элеватор, а мать нашла работу в местном детском доме. В Куровке к осени набралось много эвакуированных, но местные крестьяне приняли их хорошо, не было никаких серьезных конфликтов с прибывшими с Запада. Там многие даже не знали слово «еврей», понятия не имели, что есть такая национальность.

О судьбе отца мы ничего не знали, пока случайно, в Куровке, мать не увидела родного брата отца, моего дядю, бывшего секретаря Речицкого райкома партии. Дядя был ранен на фронте, и находился в Камышлове в госпитале. От него мы узнали, что отец живой, воюет парторгом полка на Ленинградском фронте, и уже подал о себе весточку нашим родным в Свердловске, и через них мы наладили связь с отцом.

Как только мы прибыли на Урал, я встал на учет в военкомате и ждал повестку на призыв, но забрали меня в армию только в январе 1942 года. Я был направлен в Свердловск, в военное училище связи, где проучился всего несколько месяцев. Потом всех сняли с учебы и отправили на фронт, но вместо фронта наш эшелон бывших курсантов –связистов прибыл в Москву, где нас разместили в казармах, переодели, и стали распределять по частям.

Еще в училище нам командиры говорили, что наш курс готовят специально для воздушно - десантных войск, но в итоге я оказался совсем в других частях…

– В какие части попали?

– В гвардейские минометные, а конкретно, попал в 50-й гвардейский минометный полк, радистом в отделение связи взвода управления второго дивизиона.

Кто полком командовал, точно не помню. Подполковник Жариков, говорите? Возможно.

Моим взводным был лейтенант Павлов, до войны – школьный учитель.

Когда полк окончательно был сформирован, то нас погрузили в эшелон и повезли куда-то на юг, сразу пошли слухи, что мы едем на замену наших частей в Иране, или на турецкую границу, но получилось все иначе. Это только на бумаге в гвардейские минометчики отбирали проверенных и «правильных» комсомольцев, а в нашем полку подобралась такая лихая компания, что никому мало не показалось. По дороге бойцы грабили вагоны с семечками на путях, цистерны со спиртом, командование ничего сделать не могло. В итоге нас объявили «бандитами» и вместо иранской границы эшелон отправили в Тбилиси, где нас предупредили, что если выкинем еще хоть один номер, то никто с нами церемониться не будет.

Наши «катюши» стояли зачехленные на платформах две недели, пока не пришел новый приказ и нас по Военной Грузинской дороге не перебросили в район Орджоникидзе, где полк дал свои первые залпы по врагу.

 

– Какие события из боев на Кавказе во второй половине 1942 года наиболее запомнились?

– Бои за Малгобек. В дивизион приехал какой-то «чужой», лейтенант, и договорился с командиром полка, что ему дадут на передовую одного радиста, для передачи координат и данных для ведения огня. И мне приказали с рацией следовать за этим лейтенантом.

Прибыли на передовую, и только я успел вырыть себе окопчик и слегка его замаскировать, как начался бой. Лейтенант давал координаты и время открытия огня, и наши «катюши» били залпами по наступающим немцам. Сначала дивизион стрелял из района села Пседах, а потом сменил позиции. А на передовой в это время начался настоящий кошмар, беспрерывные артобстрелы и бомбежки, а потом в бой вступили немецкие танки. Несколько раз наши позиции накрывало точным огнем, кругом только убитые и раненые, а мы с лейтенантом пока еще держались в строю. Там все было перемешано с землей, кровью и грязью: люди, оружие, Малгобек переходил из рук в руки. Затем в очередной раз я передал данные от лейтенанта в дивизион, и «катюши» дали залп по немцам, заодно накрыв и наши окопы…

Меня сильно контузило, рация была разбита осколками. Я выполз из окопа, в глазах темно, кровь идет из ушей, вокруг все в дыму, и тут я потерял сознание. Очнулся уже в госпитале через три дня… Но в госпитале меня долго не продержали, медики меняли дислокацию, так всех «ходячих» возвращали по своим частям. У меня в голове после контузии были постоянные шумы, будто волны морского прибоя, но я и не думал, что это останется на всю мою жизнь, а еще через год в результате последствий этой и следующей контузии, я фактически утрачу зрение. А тогда я думал, вроде цел, руки - ноги на месте, а остальное пройдет само собой со временем, и если мне врачи сказали –«Свободен», значит так и должно быть. Я взял в госпитале справку о ранении, чтобы меня не сочли за дезертира, и пошел искать свою часть.

Но где искать свой полк? В прифронтовой полосе , видно, готовилось наступление, там были собраны многие тысячи людей, какие-то танковые и стрелковые бригады, и когда я спрашивал- «Кто знает? Есть ли тут поблизости 50-й гвардейский минометный полк?», то на меня смотрели будто я с Луны свалился и сразу требовали документы – «Ты кто? Как здесь оказался?».

Один раз я нарвался на штабного подполковника, который проверил мои документы и сказал – «Никто не знает, где твой полк. Я тебя отправляю в запасной полк, а там уже тебе помогут»…

И больше я о своих товарищах и не слышал… Что интересно, этого лейтенанта-корректировщика я встретил через год в бою под Запорожьем. Он меня сразу узнал, и удивился, что я жив, поскольку он, с его слов, меня представил тогда к медали «За Отвагу» посмертно… (Эту медаль я получил только в 1947 году, через военкомат, а медаль «За оборону Кавказа» мне вручили уже в конце пятидесятых годов). А вот в 50-м гвардейском минометном полку кто-то вычеркнул меня из списка живых и моей матери прислали на меня похоронку….Пока выяснилось, что я жив, мать столько слез пролила, оплакивая сына…

– Из запасного полка куда попали?

– В этом запасном полку я провел пару- тройку месяцев. Полк был армейского подчинения, и двигался вслед за линией фронта, и людей из него набирали на передовую по мере надобности в пополнении. Формировали маршевые роты и передавали «покупателям» из дивизий.

Пока я в этом запасном полку торчал, то чуть с голоду ноги не протянул. Красноармейцы – запасники в основном сами добывали себе провиант, выпрашивая в станицах и на хуторах у казаков что-нибудь покушать. Но быстро оттуда вырваться не получалось, шло наступление, в освобожденных кубанских станицах мужское население призывного возраста сразу забирали под мобилизацию, народу в частях хватало, и только в январе 1943 года я снова попал на передовую. Меня направили служить в 77-ую Краснознаменную «азербайджанскую» стрелковую дивизию. Я попал в стрелковый полк, которым командовал подполковник Мамедов, во взвод конной разведки.

– В конную разведку сами попросились?

– Я сам напросился, а других в наш взвод зачисляли, не спрашивая согласия, но само слово - «разведка» к этому взводу трудно применить. Нас не посылали ни в поиск, ни на разведку передовой. Весной дивизия, вообще, встала на месте, заняла оборону на берегу Таганрогского залива, в районе так называемых «Ельских укреплений», и боев фактически не вела. Штаб полка разместился в районе села Семибалки, на полк выделили километров двенадцать береговой линии, а наш взвод использовали как части ВНОС. Во взводе было всего 12 человек, нас разбили группами по 2-3 человека и мы в «секретах» вели наблюдение за заливом.

Если что замечали, то сразу галопом неслись к штабу, доклад по эстафете.

Проложить от штаба к берегу телефонную связь никто из начальства не распорядился, так нас и гоняли. Лошадей нам выдали «нестроевых», каких-то дохлых колхозных кляч, так от них ни рыси, ни галопа не дождешься. Лежишь в «секрете» по нескольку дней подряд, когда покормят, а когда и забудут привезти еду. Были какие-то мелкие стычки по линии обороны, но это и войной назвать нельзя.

– Что за люди попались во взводе?

– Большинство никогда не умело ездить верхом, сидеть в седле и обращаться с лошадьми. Сами учились. Еще нам выдали клинки, шашки, так оказалось что самое элементарное - выхватить клинок из ножен и одним движением загнать его обратно, требует долгой тренировки. Командир отделения был все время старший сержант Надеин. Когда я почти ослеп на один глаз, мне в Тбилисском офтальмологическом госпитале сделали очки, так Надеина все время бесило, когда я одевал очки. Он сразу орал –«Сними их! Ты нас демаскируешь!»…

Было два молодых еврея - Резников и Скудицкий, бывшие студенты, из горожан, так они, вообще, поначалу не знали, с какой стороны к коню подходить.

Вертится в памяти еще фамилия, лейтенант Кацуба, но я точно не помню, командовал он нашим взводом или был ПНШ- по разведке, или я что-то путаю.

Один раз приехал какой-то проверяющий из штаба дивизии, собрал взвод –«Жалобы есть?» - «Никак нет!» -«Так держать!».

Когда в августе нас снова бросили на настоящую передовую, то взвод конной разведки упразднили, и я попал в стрелки, чему был несказанно рад, так как мне надоело возиться с лошадьми, гнить в плавнях и быть «конным посыльным».

 

- Дивизия была национальной. Какой-то особый колорит ощущался?

– Офицеров - азербайджанцев было немало, а вот в рядовом и сержантском составе все равно преобладали русские бойцы. Летом сорок третьего к нам прислали массовое пополнение с Кавказа, но там не только азербайджанцы были, там можно было встретить людей любой кавказской национальности. Азербайджанцев к нам отправили молодых и здоровых, но чуть что, они сразу отвечали –«Бил марам» «Не понимаю по-русски»).

Когда мы на настоящую передовую вернулись, то моментально начались самострелы среди нацменов, а потом появились «мыльники». Нам выдавали по маленькому кусочку американского мыла белого цвета, так нацмены стали его глотать перед боем, чтобы слинять с передовой в санбат «с подозрением на заворот кишок». Таких, когда выявляли, то сразу доставляли к комполка Мамедову, и он лично их расстреливал, перед строем или без построения личного состава, с возгласом «Собаке собачья смерть!». Самострелы, кто похитрее, стреляли в себя через буханку хлеба, положив сверху еще полотенце, чтобы не было порохового ожога на ране, но и таких разоблачали, а потом ставили к стенке… Но нацмены нередко попадались лихие и боевые , с крепким характером, и тоже могли себя показать, что таким «палец в рот не клади».

У меня товарищ, командир пулеметного взвода, получает приказ заменить убитого в бою лейтенанта. Прибывает во взвод, который находился в плавнях, смотрит, а его предшественник взводный лежит убитый, босой и уже раздетый до белья на островке земли. Весь взвод из азербайджанцев, и они ему говорят –«Это мы лейтенанта застрелили. Ты будешь нам мешать, мы тебя тоже убьем!»…

– СМЕРШ боролся с такими явлениями?

– Я знаю, с чем и как они боролись? Конечно, они такие случаи выявляли.

Я на войне только в 77-й азербайджанской дивизии столкнулся с особистами. Вызвал меня к себе полковой смершевец, старший лейтенант, и говорит мне –«Ты комсомолец, должен Родине помогать. Надо присматривать за теми, кто был на оккупированных территориях, и если кто подозрительный, сразу нам сообщать». Я кивнул головой, вышел из землянки, и думаю, да пошел он, хорошо хоть подписку с меня не взял. Думал, что он от меня отвязался, а через пару недель снова вызывает -«Почему не даешь информацию?!»-«Я что, на невиновных должен клепать?» -«Надо будет, начнешь. Ты мне хоть из пальца высасывай, а информацию давай» -« Не буду» - «Смотри, еще пожалеешь»- «Может и пожалею»… А что мне терять и что мне жалеть? Я с войны живым вернуться и так не надеялся…

– Где дивизия вела бои после Кубани?

– Это уже была территория Украины, Запорожская область. Месяц с лишним непрерывных боев, мы прошли вперед на несколько сотен километров. Но не все было гладко.

Там нам несколько раз пришлось отходить, хотя вроде не сорок первый год стоял.

Просто в какой-то момент нас задавили танками. Танковая атака это самая страшная вещь на войне, поскольку ты, простой боец, чувствуешь свое бессилие перед этой стальной махиной.

Мы кидали в танки противотанковые гранаты, но все как горох об стену, а затем в бой вступила наша артиллерия, и стала бить по танкам, которые как раз утюжили наши окопы.

А потом и артиллеристы снялись с позиций, и мы стали просто бежать, а не отходить, иначе - или смерть, или плен. Мимо меня проезжала машина « Додж ¾» с орудием на прицепе, так я за ствол пушки схватился и так, повиснув, проехал метров двести. Спрыгнул возле противотанкового рва, где, думал, что мы займем новую оборону. Слышу во рву кто-то кричит –«Ай, убило! Ай убило!», а голос знакомый, моего товарища. Кричу ему –«Гриша, что с тобой!?», а он на спину рукой показывает и продолжает причитать–«Убили меня!». А его всего лишь осколок танкового снаряда задел по спине плашмя, но он находился в состоянии шока, после перенесенного кошмара танковой атаки, и мне пришлось вернуть его в чувство.

Мы постоянно ходили в атаки, и потери наши были очень тяжелыми…

После боев на Украине меня списали из Действующей Армии в Трудовую Армию.

– Почему списали?

– Опять контузило. Один глаз полностью ослеп, а второй видел только свет и очертания. Меня отправили из санбата в госпиталь, и там, на комиссии, признали инвалидом, но из армии не отпустили, мол, если один глаз с очками еще видит, значит, сойдет, еще послужи Родине. Направили меня на пересыльный пункт, где из «недобитков», как мы себя называли, из раненых и контуженных, формировали батальоны для Трудового фронта. Мой рабочий батальон был отправлен в Енакиево, на восстановление шахт Донбасса.

– Чем конкретно занимались в Донбассе?

- Шахты были затоплены, и откачкой воды из шахт занимались специалисты - горняки, а нас использовали на «черных» неквалифицированных работах. Жили в бараках, спали на нарах.

Мы в развалинах собирали металл, таскали рельсы, словом, все, что можно было снова употребить в дело. Но там где кусок рельса поднимут четверо здоровых парней, мы ввосьмером не могли перетащить, ведь все пораненные, да еще кормили нас одной капустой, и давали небольшую пайку кукурузного хлеба, так откуда силам взяться. Нам выдали ватники и брюки, но из-за постоянной работы в грязи и в ржавчине, вся одежда на нас была черного цвета, а гимнастерки из-за заплат, одна на другой, были будто из лоскутов сшиты.

Одним словом, ничего хорошо на этом Трудовом фронте мы не видели.

С нами работали пожилые местные мужики, так они нас подкармливали, чем могли.

– После окончания войны рабочие батальоны сразу подлежали расформировке?

– Нет. До 1946 года никого с шахт не отпускали, а потом стали проводить демобилизацию небольшими партиями. У нас весь батальон имел инвалидность или «ограниченную годность к службе в военное время», и долго держать нас не имели права. Но многим после демобилизации было просто некуда ехать, и люди оставались на шахтах, чтобы хоть что-то заработать на жизнь и как-то прокормиться, ведь время было очень голодное. Я тоже остался на шахте, работал на водоотливе. Через год меня от шахты по целевому направлению послали учиться в Новочеркасск, в индустриальный институт. Инвалидов войны в институт брали без экзаменов.

В Новочеркасске, на вокзале, я в эшелоне с демобилизованными солдатами увидел земляка, который меня узнал и рассказал, что в прошлом году видел моего отца в Кургане, когда приезжал в десятидневный отпуск к семье. Я договорился в ректорате, чтобы меня оформили на заочное обучение на факультет «горная энергетика», и поехал в Курган, искать отца, который еще продолжал служить в армии. Отец помог мне получить железнодорожный литер и я отправился на Урал, в Куровку, откуда забрал маму с младшими сестрой и братом.

Одно время я жил в Кургане, где женился, а потом, в 1948 году, мы приехали домой, в Речицу.. Но в Речице было просто негде жить, и мы перебрались в Гомель, где я пошел работать на электромонтаж. Закончил институт, работал на предприятии «БелЭнергоПроектСтрой», начальником цеха по ремонту оборудования, был старшим прорабом, строил ЛЭП в области. Награжден за трудовую деятельность грамотой Верховного Совета БССР.

Кстати, долгие годы работал вместе с Николаем Кузьмичом Степановым, бывшим пулеметчиком, с которым вы уже делали интервью. Вырастили с женой двоих детей. Сейчас у меня три внука, пять правнуков. С 1990 года живу в Израиле.

Интервью и лит.обработка:Г. Койфман


Читайте также

Шли бои, немец отступал и наша часть дошла до Латвии. Это основное наступление.  Помню, местечко Ауцы из рук в руки переходило 12 раз. В общем это выгодный был рубеж, как для нас, так и для немцев. Но привезли роту штрафников – 450 человек, все офицерский состав. Из них осталось 50 человек, но Ауцы взяли и пошли в наступление....
Читать дальше

Часто вспоминаю то кукурузное поле под селением Шерет, по которому проложили дорогу для техники, даже не убрав трупы. Из грязи торчит то рука, то нога или только шинель. До сих пор не нахожу объяснения: почему трупы неприятеля какие-то вытянутые, а наши погибшие — почему-то в основном скрюченные. Запомнилось ощущение, когда...
Читать дальше

Вместе с командиром роты мы стали продвигаться вперед, но наткнулись на стену огня. Командир приказал окапываться. С напарником выкопали ячейку на двоих. Забыл вам сказать, что моим напарником по счастливой случайности стал мой друг детства - Иван Кирюхин, с которым мы сидели за одной партой в школе. Замечательный парень,...
Читать дальше

Нас было человек пятнадцать, шли мы из деревни, прошли километра три, подошли к мосту, через замёрзшую речушку, только сунулись, нас немцы обстреляли с двух сторон, в общем, попали в засаду. Пришлось залечь в кюветы, по тому, что немцы стреляли из пулемёта. А это было часов в пять дня, и пролежали мы в этих кюветах до самого утра,...
Читать дальше

После освобождения нашими войсками я вновь была мобилизована в Армию в 34 морскую стрелковую бригаду связисткой. Вскоре в Славянке из 34 и 157 СБ была сформирована 301 СД под командованием Антонова В. С., а я была направлена в 757 ОБС связисткой.

Читать дальше

Превосходство у немцев - огромное. Особенно бессилие и обида ощущались при встрече с вражескими самолетами - бомбардировщиками “Юнкерс-87” и “Юнкерс-88”. Их нам с земли невозможно было поразить. Они пикировали, разбрасывали бомбы, пускали их цепочкой до земли, а истребитель не гнушался гоняться даже за одним солдатом, пока не...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты