Наумов Павел Маркович

Опубликовано 01 апреля 2012 года

6432 0

– Я родился 12 июля 1925 года на Северном Урале – Свердловская область, Тавдинский район, деревня Тонкая Гривка.

– Это же края Павлика Морозова?

– Да. Я как раз хотел об этом рассказать. Я ведь чуть ли не родственник его и лично его видел, будучи пацаном. Мы жили в одной деревне, а он жил в другой – Герасимовке, но ездил в нашу деревню к теткам. Мой родной дядя, моей матери брат, был женат на сестре матери Павлика Морозова, вот такое дело. То есть мы были не кровные родственники, а породнились. Я помню, что мне было лет шесть или семь, я еще в школу не ходил, ну а Павлик был намного старше меня. И вот он тогда приезжал и был, конечно, хулиганистый парень – гонял лошадей и потому подобные вещи. Как-то мне от него даже попало по голове. Павлик вырывал из тетради листы в клеточку, делал из них такие маленькие гармошки и детям показывал. Я хотел тоже попробовать эту гармошечку,  а он взял корень от подсолнуха и как даст мне по балде!

А вся эта история началась с Надежды Константиновны Крупской, жены Ленина. Она была в тот время наркомом по просвещению. Проверяла школы – как там отапливается, какую пищу дают – помню, что нам в школе давали кушать горячее. Крупская постоянно приезжала в нашу деревню и останавливалась у моей бабушки, у них был большой дом, который служил как бы гостиницей для  приезжих. И вот там я, маленький, увидел ее в первый раз – глаза такие черные, выпуклые (у нее была Базедова болезнь), одета во все черное, как монашка. И портфель у нее был такой старый, кожаный. Я все время на печке лежал и смотрел, как она пишет за столом, боялся ее. У Крупской была тушь в маленьких бутылочках с пробкой, а писала она плоским пером «рондо». Вот такие у меня детские воспоминания.

Ну, а у Павлика отец работал в органах НКВД, потом уволился, пришел в деревню. Фуражка у него была синяя с красным околышем, Павлик в этой фуражке бегал по деревне. Отца назначили председателем сельского совета, а родители у него были богатые, кулаки. А Павлик Морозов жил с матерью, пока отец служил. У них было четыре сына. Со мной заканчивал среднюю школу Роман, еще были Алексей и Федя. Так вот, когда отец Павлика стал председателем, то надо было хлеб сдавать государству – колхозов тогда еще не было. А он пьянствовал, и своим друзьям и родственникам давал липовые справки о сдаче хлеба. И вот когда Крупская приехала, то поставила молодую учительницу, чтобы она все узнала – как раз в тот класс, где учился Павлик  Морозов. Учительница дала ему задание, чтобы следил за отцом и ей докладывал. А отец в то время уже себе другую жену нашел, пьянки были и тому подобное, Павлик об этом докладывал учительнице, а та записывала. Вот этим самым Павлик Морозов и предал отца. Отца потом вызвали в «органы» и арестовали. Не знаю, что с ним сделали потом – но ничего хорошего, это точно. Строго было тогда. А дед Павлика, дядька и двоюродный брат на него обозлились – мол, паразит такой, убить его надо. В это время мать уехала в Тавду сдавать продналог, а Павлик и самый младший брат Федя остались в деревне и пошли за клюквой на болото. Там дед с дядькой их поймали и убили. Бросили трупы в болото и забросали ветками. В деревне сначала подумали, что они заблудились, потом уже мать приехала, крик подняли, всю деревню подняли искать, и собаки нашли тела. Приехала милиция, зашли к деду в сени, а там корыто стоит и в нем замоченные брюки и рубашки в крови. Вот и все – забрали их и судили. Я был на похоронах Павлика, помню, на нем была розовая рубашка и шелковый поясок, никакого галстука. Там же, возле школы, и похоронили. Потом был суд, дядьку и двоюродного брата Павлика расстреляли, а дед с бабкой умерли в тюрьме. После убийства мать Павлика сначала жила в Тавде (ей дали квартиру на улице Сталина), а потом, чтобы тут у нее не было других приключений, ее отправили жить в Крым, в Алупку. Вот такая история.

– А Вы в какой семье росли, кто были родители?

– Мои родители в деревне были крестьянами, держали единоличное хозяйство. В начале 30-х власти начали организовывать колхозы, агитировали людей туда вступать, но родители в колхоз не пошли. У отца было пять братьев, и никто из них не хотел идти в колхоз. За это их несколько раз судили, отправляли на принудительные работы. Они-то хлеб государству сдавали, с этим было нормально, но надо было всех загнать в колхоз. Отцу деваться было некуда – деревня-то маленькая, и мы уехали в райцентр Тавду. Там уже родители стали рабочими – отец был на стройке прорабом, плотником, а мать работала прачкой.

В 1937 году отца арестовал НКВД вместе с еще тремя братьями, а еще один брат к тому времени уже умер. Довели их там до того, что один подписал бумагу, что остальные братья враги народа. Тех троих, в том числе и моего отца, забрали, а его отпустили. О судьбе отца мы ничего не знали, и только когда в 1956 году прошла реабилитация, нам написали, что отец умер в лагере от болезни. А еще позже я узнал, что на самом деле их всех тогда же и расстреляли. Отца звали Марк Маркович, 1878 года рождения. Мать звали Ульяна Яковлевна. Еще у меня были младшие сестра и брат.

Жить до войны было очень тяжело. И когда начались репрессии, то многие люди были этим недовольны, это мне хорошо помнится.

– Как Ваши родители относились к советской власти?

– Относились нормально, только вот советская власть к ним «немножко не так» относилась. Родители никак не могли понять, почему так, в чем же дело. И работали хорошо, и ни против чего не выступали. Потом отца забрали, мать осталась одна... Я в то время уже работал на радиоузле. Не закончил даже 8 классов, потому что 7 классов было тогда обязательно, а дальнейшее школьное обучение – уже только для одаренных. А нам лишь бы 7 классов закончить, и то хорошо. В 8-й класс пошел, и тут меня забрали на радиоузел. А через некоторое время меня перевели в сплавное отделение Востураллага НКВД, на телефонную станцию. Так я в 15 лет стал телефонистом. В наших местах было очень много лагерей – 6-е управление, 9-е и так далее. Заключенные  пилили лес, складывали, а катера моторного флота возили лес на заводы по реке Тавде. Она течет в сторону Сибири и впадает в Тобол. Работал я в основном в качестве монтера – лазил по столбам, налаживал связь.

– Как Вы узнали о начале войны?

– Передали по радио. Мать постирала халаты, скатерти для столовой, связала большой узел, и я утром пошел отнести это чистое белье в столовую. Иду босиком по песку, несу этот тяжеленный узел, и вижу, что возле почты народ стоит – и наши местные, и командировочные из гостиницы выскочили, и все слушают динамик. Я положил белье, сел на какой-то пенек и тоже слушаю. А это выступление Молотова: «Сегодня в четыре часа бомбили…началась война». Мать честная! Люди как начали шевелиться, как тараканы разбежались, стали в магазинах раскупать все подряд. Сразу началась мобилизация, заработали военкоматы, людей стали призывать. Ну а мы продолжали работать, нормированного дня не было – работали и день, и ночь. Ни выходных, ни праздников не было, надоело мне там. У меня был друг, Гриша Широков, и он говорит: «Пошли на фронт». – «Ну и кто нас примет?»  – «Пойдем, пойдем!». Это было уже осенью 1941 года, мне было 16 лет. Пошли мы в военкомат, а там сидит лейтенант, инвалид финской войны. Он нам говорит: «Ребята, какой вам фронт? Идите, занимайтесь делом». Мы ни в какую, давай настаивать на своем. Тогда он говорит: «Скоро программа военного училища будет сокращена с двух лет до восьми месяцев, и тогда мы вас возьмем». А училище было военно-пехотно-пулеметное. Мы же, дураки, хотели быть пулеметчиками, не понимали, что пулеметчики на фронте – это смертники. Насмотрелись фильмов про Чапаева… В общем, дождались того, что срок обучения сократили, и пришли опять. Гришу принимают, а меня нет – слишком молодой. Хотя ростом я был высокий, физически крепкий, только худой. Но тут лейтенант выручил, написал записку в паспортный стол: «Выдать паспорт», и приписал мне 2 года – будто я 1923 года рождения. Пришли в паспортный стол, и там нам выдали временные паспорта, они раньше назывались «годичными» – такой листок, на нем фотография приклеена. В общем, все довольны. «Ну, - говорит, - Идите готовьтесь, чтобы мешок был, ложка, сухари и прочее. А когда будет нужно, мы по тревоге вас вызовем». И в два часа ночи нас вызывают, быстро на вокзал, вагон уже был готов. Нас направили в Златоустовское военно-пехотно-пулеметное училище. Но сначала привезли в Челябинск, в 125-ю учебную бригаду Северо-Уральского военного округа, 55-й учебный полк автоматчиков. Там пробыли дней десять, работали. В этом полку нас приняли в комсомол, приготовили документы для училища, выдали обмундирование. Потом рабочим поездом приехали в училище – там оркестр играет, курсанты маршируют. «Ура! Топай строевой в ногу! Выше! Раз, два, три! Раз два, три!». Мать честная, а мороз-то 43 градуса!

– Что можете рассказать об училище?

– Я видел, какие условия были в лагерях для заключенных – так вот заключенным в лагерях было в тысячу раз лучше, чем нам в училище. Кормили хуже некуда, в основном мерзлой картошкой. Мерзлую и чистить плохо, лежит куча картошки, ее таскают, кидают в воду и потом ее надо скоблить. Питания нам не хватало, были постоянно голодные. Программа обучения была сжата так, что занимались мы по 16 часов в сутки. Я должен был стать командиром пулеметного взвода (лейтенантом или младшим лейтенантом). Нас учили стрелять из автоматов и пулемета «Максим». Автоматы были ППШ и ППД. Еще изучали противотанковое ружье. Таскали пулеметы и на лыжах, и просто так, учения были и вечерние, и ночные. Изучали топографию – сидишь, спишь на занятиях, а в классе до того холодно, что и заснуть тяжело. Было тяжело все это терпеть, желание у курсантов возникало только одно – поскорее вырваться оттуда на фронт. Не надо нам ни звания лейтенанта, ни пулеметной специальности – отправляйте на фронт, а там уже как-нибудь. На такие заявления всегда был отказ: «Сидите, занимайтесь!».

Сержанты в училище были такие, что им хотелось десять шкур с тебя содрать! Мать честная, как они нас гоняли! Выслуживались перед начальством, чтобы самим на фронт не попасть. Однажды слышим с ребятами – эти сержанты разговаривают между собой о том, что училище вот-вот расформируют и всех отправят на фронт. «Ну, - думаем, - слава Богу!». И действительно, вскоре училище расформировали, из курсантов собрали маршевые роты и отправили всех на фронт под Москву. Это произошло в декабре 1941 года.

Всего в училище мы прозанимались месяца полтора, а может, и того меньше.

Под Москву нас привезли для пополнения восточносибирских кадровых дивизий – тех, которые до войны стояли в Чите, в Якутске, и уже нюхали пороху в боях с японцами в Маньчжурии. В этих дивизиях служили взрослые мужики, настоящие воины, закаленные, они призывались за несколько лет до войны. И Москву, прежде всего, обороняли именно они, а пополнять их нужно было людьми подготовленными. Вот мы уже считались «подготовленными». Часть бывших курсантов отправили в 91-ю, а остальных, в том числе и меня, – в 93-ю Восточно-Сибирскую стрелковую дивизию, впоследствии ставшую 26-й Краснознаменной Восточно-Сибирской гвардейской СД.

Когда расформировали училище, нам всем присвоили звания старших сержантов, но в боевых частях никто на это не обращал внимания, и нас записали рядовыми.

Я попал в 903-й (впоследствии 79-й) стрелковый полк, 3-й батальон, 9-ю лыжную роту. Выдали нам лыжи, маскхалаты, телогрейки, ватные брюки – морозы стояли жестокие. Вся рота была вооружена автоматами ППШ и ППД. Помню, что той зимой снег был как сахарный песок – попадет на автомат, и тот заедает, не стреляет, нужно было постоянно чистить.

Мой первый бой был в январе 1942 года. Под Наро-Фоминском нам надо было атаковать и отбить у немцев какой-то перекресток. Мороз был сильный, везде глубокие снега. С нашей стороны прошла небольшая артподготовка, и рота на лыжах пошла в атаку. Возле того перекрестка находилось село, и немцы в этом селе установили пулеметы, подпустили нас ближе и расстреляли. Перед атакой нас было в роте человек 80, а из-под огня вышло всего четверо. Остальные были убиты или ранены, причем раненые остались лежать на поле боя, и, скорее всего, замерзли. Немцев мы не только не достали, но даже толком и не видели.  Пришли вчетвером в батальон…

Вот такое мое первое крещение на фронте. Ощущение, конечно, было ужасное. Комбат у меня спрашивает: «Кто ты по специальности?» Говорю: «Я связист». А он: «Так, пойдешь во взвод связи». А другой говорит, мол, я плотник – ну, пойдешь к саперам. Третьего спрашивает, тот говорит что мельник, на мельнице работал. Третьему комбат говорит: «Ладно, будешь моим ординарцем». А четвертого уже не помню, куда отправили. В общем, разбросали нас кого куда, не осталось и следа от роты. Вот так и пошел я связь тянуть, катушки мотать – с этим делом я был знаком, поэтому справлялся хорошо.

Продолжал служить в 3-м батальоне связистом-телефонистом, а где-то весной 1942 года меня заметил начальник связи полка, и забрал в полковую роту связи. И вот я там был радистом, потом меня направили в 1-й батальон начальником радиостанции. А потом меня перевели уже начальником связи, начальником радиостанции командира полка. А звание оставалось «рядовой», потом я как-то раз сказал, что мне присваивали звание старшего сержанта. Проверили – и правда, старший сержант, ну и что с того звания, разницы нет никакой. Я начальник радиостанции, радист, у меня помощник тоже радист, оба мы делали одну работу.

Еще была такая проблема: радистом я был, но на радиостанции мы долгое время не работали. Она у нас была, мы ее носили, но не включали, а помогали работать телефонистам – разматывать катушки и все остальное. Дело в том, что наши радиостанции моментально пеленговали немцы. Только станцию включишь – и прямое попадание снаряда. Из-за этого все боялись радистов – как увидят тебя с радиостанцией, как сразу кричат: «Уходи отсюда к чертовой матери, а то немец всех накроет!» Радиостанции нам не разрешали даже включать. У нас были коротковолновые станции, а УКВ не было. УКВ-станции сложнее запеленговать – немцы их использовали повсеместно, а у нас они были в основном в бронетанковых войсках. Так продолжалось до июня 1943 года, а когда началась Орловско-Курская битва, то немцы пеленгаторы убрали. Начиная с того времени, и до самого конца войны мы работали только на радиостанции.

Нашей основной задачей была передача данных. Передавали либо кодом, либо, когда можно было, открытым текстом. Ну, например, «не хватает огурчиков», «дайте карандашиков» и тому подобное. «Огурчики» – это снаряды, а «карандашики» – солдаты. Имена тоже были условные: например, командира в эфире называли «Алексей», «Петро», «Яков» и так далее. А закрытый код был цифровой, расшифровывали его девочки из особого отдела. Система кодировки, по-моему, у нас не менялась.

После контрнаступления под Москвой дивизия двинулась на Боровск Калужской области, за освобождение этого города дивизия стала гвардейской и получила 26-й номер. Там были тяжелые бои, особенно за железнодорожную станцию Балабаново – там еще расположены спичечная и ткацкая фабрики.  Потом наступали на Орел, Карачев, Брянск. В октябре 1943 года дивизию отправили в Псковскую область, на 1-й Прибалтийский фронт, которым тогда командовал генерал-полковник Баграмян. Всю нашу 11-ю гвардейскую армию всю перебросили туда для помощи Ленинграду освободиться от блокады. Большие бои были под Великими Луками за узловые станции Опочка и Пустышка. А после того как деблокировали Ленинград, начали наступление на Белоруссию. За освобождение города Городка Витебской области дивизии было присвоено наименование Городокской. Потом была Литва, Восточная Пруссия и штурм Кенигсберга. А после взятия города нужно было завладеть Пиллау – крупной военно-морской базой на Балтийском море, сейчас этот город называется Балтийск. Там, в заливе Фриш-Гаф, находилась так называемая Коса Смерти, где немцы держались до последнего, и в апреле 1945 года погибло очень много наших солдат. У немцев там было множество дотов, я помню, как штурмовали один из них, трехэтажный, и выкурили оттуда человек 250 немцев. Вот там я и закончил войну 26 апреля 1945 года, после чего наши части отвели в Кенигсберг. Отошли от косы, сдали пленных внутренним войскам и переночевали одну ночь на радиостанции Кенигсберга.

А потом нас отвели на 40 километров вглубь и разместили на опушке леса возле штаба дивизии на отдых. После окончания боевых действий мы должны были возвращаться в Читу, на место формирования дивизии. Несколько дней занимались погрузкой-выгрузкой вагонов, боевой подготовкой, и тут ночью прибегает замполит: «Где Наумов?». Разбудил меня, говорит: «Быстро бери приемник!». У него был немецкий приемник, возил его с собой. Я принес приемник, батареи подсоединил, включил – нам передали, что будет особо важное сообщение. И тут из приемника голос Левитана: «Внимание, внимание! Говорит Москва, говорит Москва! Передаем особо важное сообщение, передаем особо важное сообщение! Был подписан договор о капитуляции фашистских войск на всем фронте». О, война закончилась, тут такая началась стрельба изо всех видов оружия! Радость была большая, что тут говорить! А на рассвете выкатили бочку водки, приготовили стол… Погуляли хорошо. А потом стало тихо-тихо, только птички чирикают, лягушки квакают в озерцах. Я вышел к озерцу, снял сапоги, постирал портянки, повесил их на кусты сушиться. Лег на траву, смотрю в небо и думаю: «А что теперь делать? Куда дальше?». Было дико осознавать, что война кончилась!

Прошло некоторое время, и опять ко мне прибегает замполит: «Паша, тут такое дело – ты едешь на Парад Победы!». Для участия в Параде Победы я полностью подходил – и по росту, и по наградам, и плоскостопия у меня не было. С плоскостопием ведь не брали, потому что на параде нужно чеканить шаг, а если у человека плоскостопие, то он как медведь идет. Из нашего полка на парад отобрали всего 3-4 человека.

– Какие остались впечатления от Парада Победы?

– Хорошие. Привезли нас в Москву, и мы занимались строевым шагом, готовились к параду. Командиром нашего сводного полка 3-го Белорусского фронта был Петр Кошевой, дважды Герой Советского Союза, будущий маршал. А маршал Василевский лично проверял, как у нас идут занятия, и мне довелось с ним пообщаться. Он выглядел весьма достойным человеком.

Сам парад произвел на меня большое впечатление, хотя о нем уже столько написано и рассказано, что не вижу смысла это все подробно описывать. Могу только сказать, что видел Сталина. Руководство страны поднималось на трибуну, Сталин шел первый в фуражке и сером пальто с маршальскими погонами. А за ним шел Калинин и все остальные.

У каждой сводной части, участвовавшей в параде, был свой «шеф» - какое-нибудь крупное предприятие или организация. Нашим шефом был Наркомат тяжелого машиностроения. И когда парад закончился, шефы нас забрали к себе, у них уже был накрыт стол. Чего там только не было – и разные котлеты, и икра черная, и икра красная, и различная рыба. Там присутствовал и сам нарком машиностроения, а водителем у него была девушка Катя. И он говорит: «А ну-ка, Катя, прокати этих героев с ветерком по Москве!». Нас было двое – я и один парень по фамилии Малышев. И она нас на машине с открытым верхом как давай катать! Надарили нам подарков, цветов, повезли на Красную площадь, а там все сияет, огни горят. А мы уже поднабрались хорошо, и я эти подарки стал раздавать людям! Такое не забудешь!

На второй день нас пригласили на папиросную фабрику «Дукат», потом на Главпочтамт. Там угощение уже было послабей. А потом я еще и в Кремль попал на фуршет. В одном зале были маршалы и генералы, а в другом все остальные. Они там говорили тосты, а нам все было слышно по радио. В зале с нами везде были охранники в темных пиджаках. Как только куда-то выходишь, сразу к тебе подходят: «Вам куда?».

Когда вернулся в часть, то мне дали тридцатидневный отпуск домой. И 12 июля 1945 года я справил свой день рождения дома, будучи уже ветераном войны. А исполнилось мне всего-то 20 лет.

Большую часть времени на фронте я провоевал, будучи связистом при командире полка. Во время боя я находился либо на командном пункте, либо на наблюдательном пункте на переднем крае. Когда был связистом-телефонистом, то приходилось и обрывы устранять, и катушки разматывать. Куда идет командир полка, туда и я сразу же тяну связь – это большая и бесконечная работа. Катушка с кабелем была закреплена на двуколке, запряженной лошадью. А потом, когда стало возможно работать на радиостанциях, нас отделили от телефонистов.

– На какой аппаратуре работали связисты?

– Аппаратура в основном была хреновая, советская. Были радиостанции Р-12, РБ, РБМ. Р-12 состояла из одной упаковки, а РБМ из двух – отдельно радиопередатчик и отдельно упаковка питания. Радиостанции советского производства были очень тяжелые и ненадежные, чувствительные к сырости. На них стояли лампы очень низкого качества, у них от постоянной тряски часто обрывалась головка. Я догадался, нашел фольгу от шоколадки и обматывал этой фольгой (создавал экран), а потом залеплял изолентой, чтобы баллон лампы не отрывался. Изолента наша была матерчатая, клеила плохо – говно самое настоящее. У нас не было даже хорошей изоленты. Телефонный шнур был тоже в матерчатой обмотке – намокнет, полузамкнет и связи нет. Вся аппаратура была в деревянных корпусах.

– Пользовались немецкой аппаратурой?

– На немецких радиостанциях мы не работали. А телефоны, кабель использовали – с какого-то времени полностью перешли на трофейные телефоны и кабель. Аппаратура у них была отличная. Еще у нас была американская аппаратура, но она не годилась – красиво сделано, удобно, кожаные чехлы и все такое, а вот батарея держала мало. Там были такие круглые батарейки, их нам не хватало. В советском телефоне батарея была как кирпич, держала полтора вольта, а эта совсем ничего. Вот немецкие телефоны были классные, там и индуктор такой, что как крутанет! Кому нужно, тот еще раз крутанет, и порядок. А английская аппаратура была еще хуже американской.

– Вам приходилось, будучи связистом, принимать участие в стрелковом бою?

– Бывало всякое. Расскажу такой эпизод. В Восточной Пруссии, когда мы штурмом овладели военно-морской базой Пиллау, то на Косе Смерти пошли в атаку вместе с пехотой. Беда была в том, что на этой косе полное бездорожье, зыбкий песчаный грунт, и наша боевая техника не могла туда пройти, поэтому все легло на плечи пехоты. До этого там уже были неудачные попытки выбить немцев – коса была просто завалена убитыми… Прошли вперед, и я вместе с командиром полка гвардии подполковником Шелковым и другими офицерами находился на наблюдательном пункте в каком-то здании. Офицеры сидели наверху, а мы, связисты – внизу, в подвале. У нас была радиостанция, а антенной служила удочка с намотанным на нее проводом, выставленная наверх. И вот мы сидим в этом подвале, станция включена, на нас наушники надеты, и вдруг слышим какой-то шум, стрельбу. Потом смотрю – у нас упала антенна, я выскочил наверх – мать честная, а там никого нет! Нас тут оставили и забыли про нас – бросили, а сами убежали. Мы остались вдвоем! Что делать? Я антенну опять установил, и увидел атаковавших нас немцев – прямо черная туча шла, где-то около ста человек. Наша пехота убежала назад, и остальные тоже все драпанули. Стали думать, что же нам делать. А в тех боях нам были приданы три машины реактивной артиллерии – «катюши». Они стояли сзади нас, в самом начале косы, а кроме них никакой артиллерии в полку и не было. И тут уже такое дело, что немцы вот-вот до нас доберутся, а я в плен сдаваться не хотел – убьет, так убьет, черт его бери! И мы начали вызывать огонь на себя: «Гречиха, гречиха, я ножовка, огонь на меня!» Артиллеристы нам отвечают: «Есть огонь!» Видим, уже наши ракеты рвутся, немцы залегли. Потом слышу – наша пехота пошла вперед, где-то там сзади офицеры уже подняли ее. Я передал сообщение прекратить огонь. И вот пехота пошла дальше наступать, а немцы отходили, отходили, а потом как будто сквозь землю провалились. Смотрим – там озеро большое, а посреди этого озера стоит дот, такая большая двухметровая шапка из красного кирпича. Ну, все ясно, немцы здесь...

А с нами был еще полковник один, представитель от армии, он выполнял роль проверяющего. И вот он подошел: «Кто давал команду открыть огонь?». Командир полка Шелковый стоит тут же. Я смотрю на него и отвечаю: «Я!» Полковник говорит: «Молодец! Представить к награде!». Написали документы на награждение орденом Красного Знамени, а потом сказали, что не положено, мол, солдатам и сержантам такой орден не дают, поэтому дали мне Красную Звезду. Досталась награда пониже. На фронте в основном бывало так: сначала представляют к награде повыше, а потом сбавляют, что-то пониже дают.

А те немцы в доте потом вскоре сдались. Оказалось, что они ждали подхода своих транспортных кораблей для эвакуации в основную часть Германии, но наши не дали этим кораблям прорваться. Сдавались они нам очень организованно – вышли из дота наверх, построились, и во главе со своими офицерами колонной пошли в плен. Между прочим, тот дот был самой настоящей подземной крепостью в несколько этажей – там был и арсенал, и склады, где хранились сыры, вина и многое другое продовольствие.

– У Вас более чем впечатляющее количество наград за войну: два ордена Красной Звезды, четыре медали «За отвагу», три медали «За боевые заслуги», медали «За оборону Москвы» и «За взятие Кенигсберга». Как награждали – за какие-то конкретные вещи или «по совокупности»?

– Про один эпизод я тебе только что рассказал. А было еще очень много других эпизодов. Мне недавно позвонил мой хороший знакомый Саша Филь, историк, который написал книги о героях войны. Он поехал в Москву, в Подольский архив и нашел там мои наградные листы. И вот он звонил, обещал привезти их и показать мне. Будет интересно посмотреть, ведь я не знаю, за что именно получено большинство наград. А так будет немножко больше ясности.

Первая моя боевая награда была медаль «За отвагу», получил ее в 1943 году. Правда, перед этим я уже получил медаль «За оборону Москвы», но она считалась как юбилейная. А эту я получил летом 1943 года под  Карачевом, в Брянской области. Там я подбил танк из противотанкового ружья и взял в плен немецкого танкиста.

В то время я был радистом у командира 3-го батальона третьего, и наш полк вел бои за железную дорогу, отрезок Брянск-Карачев. Задача была удержать вот этот участок железной дороги, чтобы к немцам не проезжали поезда. С одной стороны дороги был лес, а с другой – ржаное поле. Бои были тяжелейшие, немцы ходили в атаку по пять раз в день. И вот однажды по полю пошли на нас танки. А у нас там оборона была совсем редкая – где противотанковое ружье стоит, где сорокапятка. Танк подходит, а огневая точка молчит, не стреляет. Комбат говорит: «Ну-ка, Паша, давай быстро узнай, в чем дело, чего он не стреляет, уже танки подходят!» Я схватил автомат и побежал туда, в окопы, рожь разгребаю. А там танки идут, стрельба. Подбежал, смотрю –  один убитый пэтээровец лежит, другой тяжелораненый, рядом ПТР перевернутый. Видно, танковый снаряд разорвался. Я раненого вытащил, а сам бегу к этому ружью. Хоть я ПТР и изучал, и видел, как его носят, но сам не стрелял. Ну, я его быстренько вытрусил, поставил на козлики, патроны были тут же. Первый раз выстрелил – как дал, меня метра на два отбросило отдачей. Я сразу понял, в чем дело. Немного вкопался в землю, уперся, и стал стрелять по танку, не целился куда-то точно, а бил по силуэту. После третьего выстрела танк задымился, из него выскочили два человека и побежали в мою сторону. Я схватил автомат, кричу: «Хенде хох!» И по ним очередь! Первый упал, а второй руки поднял, я ему говорю: «Ком!» А меня самого аж трясет от нервного напряжения! Подошел ко мне этот немец – молодой парень, танкист. Отвел его к комбату… Если я не ошибаюсь, чтобы получить медаль «За отвагу», нужно было уничтожить или один танк, или десять солдат противника. Так что тут я вроде как «перевыполнил норму» - и танк подбил, и убил одного, и еще одного взял в плен.

Еще одну медаль «За отвагу» мне дали за форсирование Немана возле города Алитуса в Литве. Там была артиллерийская дуэль наших с немцами, а мы под этот шумок навели переправу через реку.

– Какой был уровень потерь в полку, в дивизии?

– Потери были очень большие, особенно в 1941-42 годах и во время Курско-Орловской битвы. А в 1944-45 годах уже стало полегче.

– Какие потери были у связистов?

– Наши потери были меньше чем у пехоты, но тоже очень и очень значительные. Во-первых, у нас убило всех радистов и многих офицеров, работавших на радиостанциях – немцы моментально пеленговали и обстреливали наши радиостанции. Во-вторых, часто погибали телефонисты, потому что они постоянно бегали устранять разрывы, а там кто на мину наступит, кого снарядом убьет, кого немцы подстрелят. И все же некоторые наши связисты, начинавшие воевать в 1941-42 годах, дожили до конца войны, но таких в дивизии было всего несколько человек.

– Были ли у вас в полку случаи, когда связисты попадали в плен к немцам?

– Со мной был такой случай. Как-то раз, в Орловской области, пошли с другом, Сашей Кузнецовым, за аккумулятором, а потом зашли в овраг, видим – лещина растет. Поели этой лещины, да еще решили и с собой набрать, отнести солдатам. Лазили-лазили по оврагу, вылазим наверх, а там уже немцы с автоматами стоят на верху: «Хенде хох! Ком!». Показывают нам – подходи сюда, бросай оружие. Ну что ж делать, мы бросили автоматы, подошли к ним. Немцев было двое, один такой здоровый, рыжий, а второй молодой. И тут около них куча алюминиевых гильз от сигнальных ракет и пулемет крупнокалиберный стоит. Это была их боевая точка, мы сами пришли к ним. Тут мы, как говорится, слегка описались, неизвестно, что же дальше будет. А немец достает из кармана шомпол, у них были шомпола в виде цепочки из металлических бусинок, а на конце кольцо. Связали нам руки этим шомполом и куда-то повели. А наши артиллеристы заметили в бинокль, что тут что-то непонятное происходит, и открыли огонь. Мы сначала залегли, а потом немцы побежали вперед и даже не оглядывались. Мы с Сашей в сторону, там было гречишное поле, потом побежали назад к оврагу и кубарем скатились туда. Развязали друг другу руки, нашли свои автоматы и вернулись в часть, доложили, как было дело. Ну, нас там обматерили как следует, на том все и кончилось.

– Позвольте задать вопрос о ранениях. Сколько раз Вы были ранены?

– Три раза. Первый раз в июне 1943 года, во время Курско-Орловской битвы. Я сидел в окопе, и тут начался артобстрел. Ко мне в окопчик заскочил еще один наш связист, сержант Горбачев, и так меня придавил, что мне стало нечем дышать. Я стал вылазить из окопа, немного выпрямился, и тут на бруствер упал снаряд, и мне в поясницу попали осколки – три штуки, где-то по сантиметру в длину. Там они и сидят до сих пор, где-то в мягких тканях возле позвоночника и возле почек. Эти осколки не стали вытаскивать в медсанбате, потому что там центральная нервная система, какое-то сплетение нервов, потому их и оставили.

Второй раз я был ранен в ноги в Карачеве – тоже летом 1943 года, и тоже осколками снаряда. Там был уличный бой, каменная дорога, и я перебегал эту дорогу, а снаряд упал и мне в обе ноги, в мышцы, попали осколки, потом их вытащили.

Еще у меня было тяжелое ранение в голову – поздней осенью 1943 года, в  Белоруссии. Хорошо еще, что осколок шлепнул плашмя.

– А каски Вы не носили? Многие участники войны говорят, что на фронте выбрасывали каски.

– Каски мы носили. Некоторые, конечно, их выбрасывали, но я в основном носил. Между прочим, в каске было хорошо спать – земля же сырая. Голову в каску положишь и спишь, а каска внутри мягкая – там же внутри подушечки из ткани.

– Приходилось ли участвовать в рукопашном бою?

– Однажды я убил немецкого связиста… В одном из боев мы были приданы штрафному батальону, обеспечивали связь командира штрафбата с командиром полка. Пошли в атаку – идет комбат с пистолетом и ракетницей, и мы вдвоем с радиостанцией, а солдаты в атаку идти не хотят, сидят где-то сзади. Прошли мы вперед, и во вражеских окопах нашли человек пятнадцать спящих немцев, укрытых одеялами. Подняли их, забрали оружие, комбат показывает немцам в сторону наших позиций: «Идите туда!» Они и пошли помаленьку, а комбат побежал перед ними, поднял из окопов своих штрафников, и те пошли навстречу этим пленным немцам. Штрафники идут, что-то горланят, – бандиты самые настоящие, уголовники. Увидели этих пленных и расстреляли их всех.

А потом началось… Немцы открыли сильный огонь, появились их самолеты, и наш батальон пошел в наступление. Комбат пошел вперед, мы залегли, и рядом снаряд как бухнул, а радиостанция у меня была на спине. Ударило так, что осколок прошел сквозь нее. Я говорю: «Капитан, станция разбита!», а в ответ: «Идите к е..ной матери, вы мне не нужны!». Пока была радиостанция, мы успели передать в полк, что начался бой. Стали идти назад, а вокруг ржаные поля. Идем по этой ржи, смотрим: красный провод протянут, немецкий. Помаленьку подходим: сидит немец-связист, разговаривает по телефону! Думаю: «Еб твою мать, что делать? Если мы его не убьем, то он нас убьет». Автоматы у нас с собой были, но стрелять-то нельзя, надо это по-тихому сделать. Я беру лопату, у меня была большая лопата, и его по голове раз! Разрубил голову… Конечно, чувство было тяжелое, вот так убить человека, но тут или ты его, или он тебя.

Еще мне однажды пришлось участвовать в танковом десанте. Весной 1944 года пробивались в Белоруссию, помню, что у нас было 35 танков с пехотой на броне. Зашли на немецкую территорию и напоролись на штаб дивизии генерала Траубе, а там у них для охраны штаба стояли 88-миллиметровые зенитные орудия. Немцы их развернули и по нам как врезали! Часть танков подбили, часть ушла, а танкодесантники остались. Там вокруг везде торфяные болота, и мы в эти болота зашли. Там же, в болотах, оказались и немцы из дивизии, которая только что прибыла из Бельгии, такие молодые ребята. Наши им кричат: «О, давай, ребята, пошли  с нами!» Забрали человек 50 в плен. А на следующую ночь немцы быстренько собрались и драпанули, и мы уже стали их догонять. Я взял одного пленного немца, дал ему батареи от радиостанции, и он их тащил.

– Как Вы тогда относились к немцам? Была ли какая-то ненависть к врагу?

– Нет, не было ничего. Я как-то раз встретил нескольких человек в лесу под Минском. Там немцы попали в окружение, и многие их солдаты сидели в лесах – боялись партизан и вооруженных солдат, рассчитывали сдаться каким-нибудь медикам или тыловым частям, чтобы их не убили. Я тянул провод по лесу, а тут немец за деревом стоит. Увидел меня: «Камрад, камрад». Стал объяснять, что там другие сидят, ждут. Их было человек десять, оружие уже где-то побросали. Я говорю: «Сидите тут! Сейчас я позвоню, договорюсь, придет охрана, чтобы вас забрать». Они обрадовались: «Гут, гут!». Прислали нам двоих автоматчиков, забрали немцев и повели в штаб. Вот такие были случаи. Лично я относился к немецким солдатам как к обычным людям.

– Были ли в полку, в дивизии случаи расстрелов пленных немцев?

– Про штрафников я уже рассказал. А других случаев я не помню. Когда бои шли в Белоруссии, то расстреливали в Городке, там находился отдел СМЕРШ. Они там ловили и расстреливали шпионов, но нас их дело не касалось.

– Каковы были взаимоотношения с «органами»?

– У нас в полку смершевцем был капитан Сопин. А у меня был фотоаппарат, а фотографировать было запрещено, так же как и пользоваться приемниками. И Сопин забрал у меня фотоаппарат. Но вообще у меня с ним были нормальные отношения. А потом война закончилась, я приехал в Серпухов, где мы начинали наши боевые действия под Москвой, вдруг он подходит ко мне: «Здравствуй, Павел». Оказалось, что он уже уволился из органов, работает по гражданской специальности. Так что, «органы» у нас в полку не лютовали.

– Какое было отношение к политработникам, как они себя проявили?

– О, это брехуны. У нас был один еврей, ходил в кожанке. Бывало, вскакивает на машину: «Товарищи, наши красные соколы уже летают над Берлином, конец войны уже! Наша армия самая сильная в мире! Мы не будем с протянутой рукой просить у какого-то Черчилля или Рузвельта… Мы не упадем в грязь…». Такое молол! Мы ему кричали: «Давай слазь уже!»

– Люди каких национальностей у вас служили? Как обстояло дело с «национальным вопросом»?

– Никакого «национального вопроса» и межнациональных конфликтов у нас не было. Вот, например, были у нас узбеки. Они слабый народ, не воинственные, а как кролики подопытные. Но все равно я не припомню, чтоб их кто-то обижал. Евреи – это хитрые ребята, у нас их никто не любил. Одно время был у нас командир взвода, еврейчик, лейтенант – его нам прислали. И вот он все время боялся, что его убьют. Ребята смеются, ну солдаты есть солдаты, а он не спит ночью, глаза заспанные, загноились. Все время сидит и дрожит, а сержанты вместо него командуют. Мы не знали, что с ним делать, доложили командиру роты, а тот говорит: «Давай его в штаб дивизии отправим, пускай там разбираются. А нам другого пришлют!» Взяли и отправили, его где-то там приспособили писарем…

Вот казахи были хорошие ребята, крепкие вояки. Грузины у нас тоже были, армяне – они тоже хитроватые, «под евреев», но мы их быстро на место ставили. А остальные национальности – татар и других, никто не разбирал. Вообще на фронте мы жили дружно, как одна семья.

– Верили в Бога на фронте?

– Кто-то верил, а кто-то нет. Некоторые у нас даже молились. Лично я не верил в Бога, не молился, и даже не умел молиться. Однажды дали мне радиста по фамилии Богов, он был старше меня в два раза, ему уже было 40 с чем-то лет. И вот как-то раз в Западной Белоруссии был привал – покушали, легли, и я уснул, а ему говорю: «Ты смотри не проспи!» Я уснул и он уснул, а полк поднялся и ушел, а мы остались. Я проснулся: «Твою мать!» Начал бить его: «Что ты наделал, еб твою мать?!» А он крестится, на землю ложится, слушает в какую сторону лошади пошли. Меня зло берет – вокруг лес, а там в Западной Белоруссии тогда было полно польских националистов из Армии Крайовой. Поймают нас, головы оторвут и скажут, что так и было! Что делать, где-то переночевали, где-то прошли, не стали оставаться в лесу, вышли в какую-то деревню, нас местные в хаты не пускают: «Мы все больные, тут тиф везде! Идите туда-то и туда-то». Ну ладно, посидели возле какой-то бани, утром встали, пошли дальше искать свою часть, и нашли все-таки. И тогда я сказал: «Все, уберите этого деда, мне он не нужен!» И его куда-то перевели.

– Были ли у вашего полка какие-то столкновения с Армией Крайовой?

– Нет, с поляками столкновений не было, а вот с советскими партизанами мы встречались, они помогали нам при наступлении в Белоруссии.

– Какие были отношения с немецким населением?

– Нормально было. Когда мы зашли в Восточную Пруссию, то они у нас работали, были марки наши советские, магазины для них отдельные, они работали у нас на подсобных хозяйствах. Мололи хлеб, убирали, коров доили, в общем, выполняли всякую работу.

– То есть, Вы не замечали каких-либо преступлений против гражданского населения?

– В основном нет, только некоторые наши солдаты и офицеры занимались грабежами, хотя это было очень опасно, потому что за мародерство сразу судили, и легко можно было попасть под расстрел. Но чаще всего никаких эксцессов не происходило. Хотя немцам, конечно, было плохо – в Восточной Пруссии все было разбито, разграблено, местные немцы обнищали и часто были одеты в старое тряпье. Значительная часть населения при подходе Красной Армии ушла на запад, хотя и остались многие. Потом в Восточной Пруссии стали организовывать совхозы, для работы в которых привлекали местных немцев. А когда начали создавать ГДР, то приказали всех немцев вывезти туда, в Восточную Германию. Как они не хотели ехать! Не хотели бросать дома, землю – свою родину. Я хорошо помню, как их принудительно садили в вагоны – ой, жалко было людей! Плакали, хотели остаться, но их все равно вывезли. И остались одни только мы, военные одни, а вскоре начали прибывать наши поселенцы. Это были в основном колхозники из России – из тех мест, где прошла война. Смотреть на них было жалко, нищие погорельцы. Там в деревнях все было разбито, и их вербовали на выезд в Восточную Пруссию – мол, у вас там все будет и прочее. Кто-то из них потом вернулся назад, а многие остались и живут там до сих пор, в оторванной от остальной России Калининградской области, в которую надо ехать через Литву.

– Как Вы относились к Сталину и советской власти на фронте? Изменились ли ваши взгляды с тех пор?

– Это интересный вопрос. Во-первых, ты же сам понимаешь, что было при советской власти – нельзя было даже рот открыть против власти, против, например, какого-то министра. А если, не дай Бог, заденешь Сталина или Ленина, то все! Тебя сотрут в порошок! А во-вторых, если хочешь чего-то в жизни достичь, то вступай в партию – будешь человеком. А если не вступишь, то вряд ли чего-то большого в жизни достигнешь.

– Вы вступили в партию на фронте?

– Да, я был на фронте комсомольцем, а потом вступил в партию. А вышел я из партии в 1991 году, после развала Советского Союза. Вот видишь, партбилет до сих пор лежит.

На фронте мы, молодежь, верили в Сталина как в бога, хотя главная наша вера была все-таки в победу и в самих себя. А со временем у меня поменялось отношение и к Сталину, и к его методам ведения войны и управления государством. Я стал вспоминать о том, как он относился к нашим родителям, которые работали с утра до ночи, какие были страшные налоги, и как тяжело было тогда жить, а мы все кричали: «Ура, хорошо, да здравствует партия, да здравствует великий Ленин, великий учитель Сталин!» Многие вещи я разобрал «по косточкам», и оказалось, что далеко не все, во что мы верили, было правдой.

Главная сила Сталина была в том, что он был очень жестокий и держал в ежовых рукавицах всех, даже самого прославленного Жукова. Все боялись Сталина – вот и выиграли войну, а если б не Сталин, то я не представляю, что было бы. Вот это его, как говорится, «и минус, и плюс» – маршалы и генералы выполняли сталинские приказы беспрекословно.

– После войны Вы долгие годы служили в армии. Какова Ваша оценка боевых действий Красной Армии с точки зрения  профессионального военного?

– Тактика у нас была никудышняя, это надо прямо сказать. У нас все надеялись «на ура» и большим числом людей, а у немцев этого не было и в других армиях, наверное, нет. Надо идти в разведку малым числом людей, идти какими-то обходными путями – применять совершенно другую тактику а, не просто «вперед» и «шире шаг». А подготовка офицерского состава? Я не раз видел, как какой-нибудь сопляк, лейтенант, командует солдатами – раз-два и их всех перебили. Да ты сначала подумай, куда ты их ведешь! А он недостаточно грамотный, тактики не знает, военной подготовки нет, вырос где-то в колхозе, училище кое-как поскорее закончил и все, уже имеет офицерское звание. Матом солдат обругал, и гонит их вперед – что, мол, с ними еще разговаривать. Послали людей вперед, а их перебили. Надо ценить людей и выбирать место для наступления, не атаковать в лоб, а пробовать самые разные варианты обходов, маневров, ловушек и так далее. Нужна выучка солдат, нужна физкультура – все это пригодится. Солдаты должны быть хитрее, умнее, должны уметь думать. Командир, например, прикажет мне биться лбом в стенку, чтобы выполнить боевую задачу. Я говорю ему: «Есть!». А сам думаю: «Хрена я буду стучать лбом! Я сделаю по-своему – обойду или обману противника, но задачу выполню». Вот такой должен быть солдат. Хитрость и инициативность у немецких солдат были в достаточном количестве, а нам этого очень не хватало.

– Как оцениваете боевые качества немецких солдат во время войны?

– На немецкую армию, как говорится, «надо ставить много плюсов». Это была армия подготовленная, укомплектованная, вооруженная до зубов, да еще и наше руководство это недопонимало. Немцы основательно готовились к войне, но не рассчитали, конечно. Сила у них была большая, но у нас тут морозы, большие снега выпали, поэтому они не смогли закончить войну быстро, как намечали. А еще я считаю, что нам в обороне сильно помогли огромные расстояния и бездорожье. У немцев техника не для этого была не приспособлена – у них же дома дороги асфальтовые или бетонные. А тут еще и страна наша огромная – как бы хорошо ты ни воевал, все равно не захватишь всю ее территорию. Вряд ли дойдешь даже, например, до Западной Сибири. Вот этими своими размерами страна и была непобедима.

– Кто командовал вашим полком?

– За 1942-44 годы сменилось много командиров полка, их имен и фамилий я сейчас уже не помню, а с марта 1944 года нашим полком командовал Сергей Епифанович Шелковый, гвардии майор (а потом гвардии подполковник), Герой Советского Союза. Шелковый был хорошим человеком, талантливым командиром и настоящим лидером по натуре. Я служил под его началом и после войны, у нас с ним были дружеские отношения. После службы в армии Шелковый вышел в запас и поселился в Подмосковье, долгие годы был председателем ветеранской организации нашего полка. В 1970-80-е годы мы с ним неоднократно встречались в Москве, на памятные даты. Сейчас Шелкового уже нет в живых, он был 1912 года рождения, умер в 1997 году.

Я вообще на фронте знал многих наших крупных военачальников – такая была особенность моей боевой работы. Например, не раз видел генерал-полковника Галицкого, командующего нашей 11-й гвардейской армией. А генерал армии Иван Данилович Черняховский лично ставил мне боевую задачу. Он вообще хороший мужик был, и молодой еще как для генерала армии – ему в  1945 году было всего 38 лет. На передний край Черняховский ходил в форме капитана, для маскировки. Когда он первый раз приехал к нам, то я еще удивился – что это за капитан ходит, и все его боятся? А потом сказали, что это сам командующий фронтом.

В октябре 44-го мы пытались взять штурмом Гумбиннен, и недалеко от города в окружение попали наши войска. Черняховский лично поставил мне задачу пройти в тыл немцев к нашим окруженным частям, которых немцы планировали уничтожить в ближайшие сутки. Нужно было найти одного генерала (если мне не изменяет память, командира 32-й дивизии) и дать радиосвязь, чтобы Черняховский назначил его командующим по выводу войск из окружения. Пошли выполнять задание вдвоем с Сашей Кузнецовым, отличный был парень, родом из Подмосковья. Радиостанцию несли с собой. Через передний край нас проводили автоматчики из дивизионной разведки. Как-то нам посчастливилось пройти к нашим без приключений, нашли этого генерала, наладили связь, а потом пошли на прорыв. Вышли из окружения на пятачок между реками Роминте и Писсой, а Гумбиннен тогда взять не удалось. Город пал только в январе 1945 года. А вскоре Черняховский погиб – взяли Гумбиннен, взяли Инстербург, и около какого-то городка юго-западнее Кенигсберга его убило осколками немецкого снаряда.

На фронте мне довелось познакомиться и с командующим 1-м Прибалтийским фронтом генералом армии Иваном Христофоровичем Баграмяном. Я считаю Баграмяна хорошим полководцем, потому он был одним из немногих сталинских генералов и маршалов, которые принимали  взвешенные решения и не гнали войска слепо на убой. Из-за этого у Баграмяна были постоянные трения со Сталиным, который, как известно, требовал полного повиновения. Баграмяна спасло от репрессий только то, что маршалы Жуков и Рокоссовский были его старыми друзьями и могли замолвить за него слово. В 45-м, когда в Литве шли бои за Кальварию, Баграмян не выполнил приказа штурмовать город. Вместо этого он отдал приказ блокировать город, и окруженные немцы потом все равно сдались, при этом войска избежали ненужных потерь. Узнав о таком неповиновении, Сталин сказал Баграмяну: «Значит так, армянин, пока я жив, ты маршала не получишь!» И правда, звание маршала он получил только после смерти Сталина. А всю эту историю Баграмян рассказал мне лично, когда в 60-е годы я случайно встретил его на Рижском взморье – он отдыхал там с внуками.

– Как сложилась Ваша жизнь после войны?

– В 1945 году я поехал в отпуск домой, на Урал. Дома увидел страшную нищету и понял, что делать там нечего. А в армии я был на хорошем счету, поэтому остался в Прибалтике служить дальше. До 1951 года был старшим сержантом, а потом прапорщиком. Служил в городе Гусеве (бывший Гумбиннен) Калининградской области. В 1976 году я ушел в отставку в звании старшего прапорщика и переехал жить сюда, в Киев. Получил здесь квартиру, и, будучи отставником, работал в военкоматах и имел право ношения военной формы. Так что я в форме ходил все время, можно сказать, не снимал ее. Я и сейчас ее одеваю, когда куда-нибудь приглашают на праздники. Меня вместе с Героями Советского Союза неоднократно приглашали и в Верховную Раду, и еще во многие места.

– Как считаете, война сильно повлияла на Ваши привычки, характер, сознание? Ведь Вы же были еще очень молодым человеком.

– Армия дала мне все, научила жить, работать, служить – в общем, абсолютно всему в жизни. Без армии не знаю, где и кем бы я был и что делал. А так я был всеми уважаемый человек, у меня были льготы и они есть до сих пор – например, я ничего не плачу за квартиру, нахожусь на полном государственном обеспечении.

Ну, и конечно, мой характер тоже изменился – стал более жестким. Ведь и во время, и после войны в армии случались такие конфликты, что ни в чью правоту нельзя было верить. Подошло время, и я почувствовал что устал, что из армии надо уходить, пока еще кондрашка не хватила.

– Часто вспоминаете войну?

– Часто, хотя сейчас голова уже многого не помнит… И сны про войну мне снятся до сих пор. Конечно, в таком возрасте уже все притупилось, но, как видишь, кое-что я все-таки смог рассказать. А всего, что пришлось пережить на той проклятой войне, я рассказать не могу, да, честно говоря, и не имею особого желания…

Это была очень и очень тяжелая, страшная война, в которой истребили невиданные количества людей – как военных, так и гражданских. И поэтому, Леша, я никому не пожелаю пройти то, что прошли мы.

Интервью и лит.обработка:А. Ивашин


Читайте также

Часто вспоминаю то кукурузное поле под селением Шерет, по которому проложили дорогу для техники, даже не убрав трупы. Из грязи торчит то рука, то нога или только шинель. До сих пор не нахожу объяснения: почему трупы неприятеля какие-то вытянутые, а наши погибшие — почему-то в основном скрюченные. Запомнилось ощущение, когда...
Читать дальше

Когда на нашем пути попался немецкий госпиталь, мы увидели жалких, беззащитных и больных немцев. Ни у кого из нас не поднялась рука для отмщения за издевательства, чинимые ими над нашими соотечественниками.

Читать дальше

Вскоре по прибытии меня послали учиться. Я учился в штабе дивизиона. Там были финские домики. Получил "Первый класс", 120 знаков в минуту отбивал. Только закончили, и началась война. Политрук полка перед этим дней за пять приехал к нам на батарею: "Война на носу! Со дня на день начнется" Мы и сами понимали, что война...
Читать дальше

Он вытаскивает наган: "Застрелю!". А кругом мои ребята с улицы. К этому времени у нас уже появилось братство, и они схватились за винтовки. Я не нашел ничего лучше, как рвануть гимнастерку. "Стреляй! - кричу, - Это же идиотство - застрелить!". - "Командира взвода ко мне! Через 20 минут хоть с отрезанной головой, но без...
Читать дальше

Три месяца мы «кантовались» вдали от войны. Там вручили мне медаль «За боевые заслуги». В то время эта медаль еще котировалась в солдатском восприятии, но после сорок третьего года, когда этой медалью стали награждать ППЖ и обозников, эту награду уже называли -« за тыловые заслуги» или «за половые услуги»...В курских боях наш...
Читать дальше

По ночам рыли картошку в поле на нейтральной полосе. Один раз копаю, вдруг слышу - за спиной шорох. Оглянулся- мать честная!- в двух шагах и немец роет! И он на меня глядит. Оба без оружия. Стали расползаться каждый в свою сторону. И смех, и грех. Там я первый раз попал в госпиталь. . . с желтухой. Санитар приносил ведро с противным...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты