Борисова (Козырева) Тамара Ильинична

Опубликовано 17 июня 2012 года

6513 0

Я родилась в октябре 1923 года. Папа у меня военный моряк, служил на подводных лодках механиком, а брат был начальником особого отдела НКВД. В 1940 году мы переехали в Ораниенбаум, где жили на даче Меньшикова, этот особняк занимал особый отдел, а на втором этаже была наша квартира.

У меня был мальчишеский характер и уже до войны я сдала на значок «Ворошиловский стрелок», ГТО, занималась в ОСОАВИАХИМе

В 1940 году я закончила среднюю школу и поступила на первый курс Ленинградского института инженеров воздушно-гражданского флота. Это был очень престижный институт, 40 человек на одно место, но мне учеба всегда легко давалась и я прошла по конкурсу. Когда началась война я как раз закончила первый курс.

О начале войны я, как и все, узнала из объявления по радио. Но мы когда узнали, что началась война, не переживали, думали, что мы их шапками закидаем. Мы считали, что мы очень хорошо вооружены, и что война продолжится буквально месяц, два от силы, уже это большой срок был. А затянулось на 4 года.

Папа служил в Кронштадте, брат военный, им выехать нельзя, а у брата дети, 39-го и 40-го года рождения и мы решили эвакуироваться – мама, я и эти двое детей, потому что мама бы одна с такими малютками не справилась бы. Поехали мы в эвакуацию.

Отец, брат и жена брата все были на фронте. Отец на флоте служил, дважды тонул, а брат в морской пехоте был, но все вернулись.

Эвакуировались мы одним из последним эшелоном и попали в Пензенскую область, на станцию Зименчино. Мама устроилась работать шеф-поваром в ремесленное училище № 3, а на мне были малютки. Так и жили.

Потом я смотрю, война затягивается, думаю, не буду же я сидеть с детьми, сразу же пошла в военкомат и добровольно подала заявление, мы за свою Родину готовы были сделать все, не жалели жизни. Где-то через месяц пришел и меня направили в армию.

Я попала в зенитно-артиллерийские войска, 480-й зенитно-артиллерийский дивизион, который базировался в районе Архангельска, на Северной Двине. Специальности почти никакой, работала телефонистом. Проработала около полугода, а потом меня направили на дальномерный пост, у меня зрение подходили к оптике, это не у каждого было.

Я стала командиром дальномерного отделения, которое обслуживало дальномер ДЯ1. Этот дальномер служил для того, чтобы ловить цель и направлять орудия батареи, азимут, высота. В отделении было 4 человека – я и еще три девушки. Почти всю войну я была дальномерщиком зенитной артиллерии.

480-й ЗАД принимал участие в боевых действиях на трех фронтам: Западном, Центральном и Северном, но в основном, на Северном, на Северной Двине. Все оружия, орудия, продовольствия, которые поступали от союзников, шли через Северную Двину, это был единственный пункт был, больше не было.

Что надо сказать – конечно, очень тяжело девушкам в армии, это вообще непосильный труд, тем более вот таким молодым. Такие тяготы, сколько мне пришлось по-пластунски в снегу ползать.

В дивизионе находилось 4 батареи, в каждой батарее по 4 орудия, мы должны были ставить заградительный огонь, чтобы фашистские самолеты не прошли к караванам, а они очень бомбили, знали, что для караванов единственный путь через Северную Двину. Все силы бросили на это – Юнкерсы, Мессершмидты, Фоки-Вульфы, все самолеты, которые только существовали, все были брошены для того, чтобы не дать этим караванам пройти.

Мне запомнилось, как гибли эти караваны. Подходили караваны, часть продуктов, что могли, перегружали в наши тральщики, малые суда, перегружают и везут на берег. Что спасут, что нет. Но гибло очень много кораблей. Не знаю, на сколько это точно, но говорят, что из 100 только 2-3 доходило до места назначения. Я не могу этого утверждать, это разговоры, слухи. Но гибло, конечно, много.

Самое страшное что было – бомбежка, потом они бросают пустые бочки, бочки летят, завывание, на психику человеку действует. Осветительные авиабомбы. Ночью летят. Хотя на севере северное сияние, но все равно осветительные бомбы тоже бросали.

С Северного фронта 480-й ЗАД перебросили на Запад, он участвовал в форсировании Днепра, но я туда не попала. Я была редактором боевого листка, и меня сняли с эшелона, оставили на месте. И хорошо, что оставили, потому что я бы погибла. Тот, кто был на моем месте погиб, все дальномерщики погибли, все наше отделения подорвалось на мине. Это первый раз, когда судьба, Бог, меня отвел от этого.

Меня перевели в 160-й зенитно-артиллерийский дивизион. Там я тоже была дальномерщиком, потом 1931-й зенитно-артиллерийский полк малого калибра, все на Севере.

Не было ни минуты покоя и я мечтала только об одном – выспаться. Немцы летали группами, как журавли, по три, за ними следующие. Отбомбились, следующая партия летит, отбомбились, следующая…

Только приляжешь, сразу же: «Положение № 1!» Выбегаешь, становишься за дальномер. А дальномер это что? Никакой защиты от бомб. Дальномер был установлен не в окопе, а наоборот на метровой возвышенности, чтобы было обозрение. Очень страшно было.

- Вот вы сказали, что в дальномерном отделении были одни девушки, а сами орудия обслуживали ребята?

- Да, орудия обслуживали ребята. Но если во время бомбежки, из строя выходил какой-нибудь номер, то становились девушки. А так – только ребята, особенно заряжающие, снаряд же 16 килограммов весит, девушка же его просто не поднимет, но все равно становились, работали.

- Вашей батарее удавалось сбивать кого-то?

- Удавалось. Редко, но удавалось. Вы понимаете, цель-то была какая – поставить заградительный огонь.

А самолеты, я помню первый случай, когда увидела немца. По-моему, это был какой-то разведчик, самолет. Его сбили, выпрыгнул один пилот, упал в метрах 100 от нашей батареи. Ну а тут, когда его сбили, был какой-то перерыв, все бросились бежать к нему. Думали, разорвем его на части, они же отняли у нас юность, отняли все, самые хорошие годы. Подбежали к этому фрицу – пацан. Запомнились мне белые волосы, веснушки и красные глаза, может быть, от напряжение. Думаем, сейчас ему дадим, как следует, когда увидели его, такой жалкий, пацан нашего возраста, и нам как-то стало его жалко. Мы взяли ему еще котелок с кашей поднесли. Потом его забрал особый отдел, мы о его судьбе не знаем. Так я увидела первого немца.

Что еще? Стояли мы на болоте, вдали от населенного пункта. Стоит одна батарея, через 50-100 метров вторая батарея, еще через 50-100 метров третья батарея, четвертая. И все стреляют по этим самолетам.

Особенно мучил быт, не было никаких условий, а женщинам нужны ведь были какие-то условия, но ничего не было. Ходили мы так – ватные брюки, телогрейка, шапка-ушанка, плащ-палатка. Летом – кирзовые сапоги, юбка и гимнастерка. Кстати, когда я демобилизовалась, то в этой выгоревшей, выцветшей юбке, гимнастерки и в кирзовых сапогах. Это очень хорошо показано в фильме «А зори здесь тихие». Мы с мужем, когда смотрели, плакали, именно наша жизнь была показана. Такие же болота, такие же условия. Еще я письма я писала маме. Мама мне пишет: «Я так рада, что ты вдали от фронта. Я очень рада, что ты попала в такие условия». Я же не писала, что это самое пекло было, всегда писала, мамочка, все хорошо. А фактически стояли в болотах, никакого удобства, кубрики деревянные.

Деревянные домики, нары в метрах полтора друг от друга. Вот на этих нарах по несколько человек в этих кубриках были. А север, холодно. И самое главное – мы не высыпались, у нас не было ни днем, ни ночью покоя. Когда я демобилизовалась, единственная мечта – отоспаться. Могла так, идти, на ходу закрыть глаза и какую-то минуту поспать.

- Вы в комсомоле были?

- Конечно, а в 1942 году на фронте вступила в партию на фронте. Я состою в городской парторганизации и партийный билет не выбрасываю.

- А как насчет романов на фронте? Командир батареи не имел постоянной подружки?

- Нет. Да что вы, какое там. Мы все время были в огне. Там единственное думаешь, или выживешь, или не выживешь. Стоишь на открытой площадке, бомбы летят, осколки. Как от них спастись? Да, никак не спасешься, маленький осколочек, и все, ты погиб! Сколько осталось и подружек моих там.

У нас комиссар был, Борисов, очень симпатичный молодой человек, все его очень любили, а я полтора года служила под его руководством. Мы не знали, что такое любовь, но я чувствовала, что ему очень нравлюсь. Он перед войной окончил Харьковское училище, а когда упразднили институт комиссаров, уехал на переподготовку и оттуда мне начал писать, а я даже не думала с ним переписку вести, командир и командир, мы слишком далеки были от всего этого. Потом меня вызвал комбат, его друг, Ванька Смоленский, и говорит, ты что капитану не пишешь письма? Я говорю, зачем я буду писать, не хочу. Потом он меня заставил, и я начала писать. «Здравствуйте, товарищ капитан,..». Вот так мы переписывались полтора года, он стал командиром батареи на Западном фронте, а у него в батареи в основном были девушки, человек 50, 60, и все были в него влюблены. В конце войны его часть в Львове стояла, и вот меня вызывает командующий 78-й дивизии ПВО. Говорит, вам пришел вызов, вас вызывают во Львов. Я говорю, я не поеду, поеду туда, куда эвакуирована моя мама.

Поехала к маме. Через некоторое время получаю телеграмму, письмо, я скучаю, жду. А у меня был мальчик, друг детства, он на Дальнем Востоке служил и я с ним переписывалась, я только о нем и думала. Когда к маме приехала, наверное, месяц, наверное, побыла в этом Зименчино, вдруг телеграмма выезжаю. Он приехал, и тут на побывку приехал, папа уже с комиссаром переписывался, и папа мне говорит, ну что ты, тот парень детдомовец, что ты будешь о нем думать. А вот это действительно парень, капитан. Я посмотрела на папу, он мне сразу в глаза, значит, ты не девушка вернулась. Я была воспитана очень в таком духе, что не дай бог. Я говорю, как?! – А вот так.

Ну я и говорю тогда, раз так, я выхожу замуж, и уехала с ним. Потом муж папе благодарное письмо написал.

В книгах пишут про ППЖ, не было этого. Может быть, только крупные начальники штабов, крупных дивизий, у которых были условия, а у нас не было этого ничего.

- Как тогда кормили?

- Когда я в 1942 году пришла на фронт, кормили очень плохо. Мы голодные были, не наедались. Хлеб давали кирпичек, буханку, она тогда была килограмм, или 800 грамм, а я могла сесть и за один присест ее съесть. В начале 1943 года, мы стали получать беконы, сало, которые нам по ленд-лизу шли. А потом еще что – на Севере лоси, лосятина, иногда убивали, хотя запрещено было, но убивали, и шло в общий котел.

С 1943 года мы стали есть более-менее нормально, но все равно не наедались. Хлеба все равно не хватало. Допустим, по очереди шли рабочими на кухню, и каждый стремился пойти рабочим на кухню, чтобы там хоть до отвала наесться.

Я помню, меня часто мой будущий муж назначал рабочим на кухню. Я даже плакала, со мной никто не мог пилить дрова, дают полено, одно, другое, третье, надо пилить, а со мной никто не пилит, потому что я не умела этого делать. Потом у него спросила, да что вы, товарищ капитан, меня так часто назначаете на кухню? Он говорит, чтобы побольше ты там покушала, знаю, что не хватает.

Вначале не наедались. Помню, идет стрельба, а рядом с нами была колония заключенных, которая выращивала турнепс, мы одного человека освобождали, и с мешком туда – рвать турнепс. Вот так выходили из положения.

Ну еще тральщики, которые ездили на эти караваны, что-то оттуда привозили, то сахар, то плитку шоколада, и давали нам, девчонкам. Нам давали по 100 грамм спирта каждый день и махорку, я все это отдавала ребятам, а они мне свой паек сахара. И вот эти ребята, моряки, которые с тральщиков, кому что отдаешь, кому спирт, кому махорку, – они тебе дают взамен.

У меня была подружка, санинструктор, она мне давала витамины. Они были в таких коробочках, чтобы я зубы сохранила. На Севере все страдали цингой, а я пила эти таблетки.

Еще мы ягоды собирали, клюкву там, бруснику.

- Вас снабжали женским нижним бельем?

- Нет. Нижнее белье сами шили. Там парашюты были, на которых осветительные авиабомбы сбрасывали, шелк такой, и мы платочки делали, иногда сорочку сделаешь себе, бюстгальтер.

А еще обувь – хорошо, что у меня нога 39-го размера, так еще сапоги подходили и 40-го и 41-го размеров. А у девчонок был 35-й размер, я с девочками из Коми АССР служила, они такие низкорослые, светлокожие, даже в баню, когда пойдешь, смотришь они все такие розовые, а я смуглая. Так вот у них 35-й размер обуви, а в армии самый маленький 40-й размер.

У нас сперва были ботинки с обмотками – тревога, а ты мотаешь обмотку, слезы льются, ни черта не получается и нас тренировали, чтобы быстро встать, одеться, сколько раз от старшины попадало, сколько слез пролила.

А потом, когда мне присвоили звание – ефрейтор вначале, потом младший сержант, потом сержант, стало легче. Уже не каждый мог на тебя кричать. Я уже наравне с ними была, старше только старшина был. Потом вроде бы мне тоже хотели присвоить звание старшина, но я демобилизовалась.

- С иностранными моряками с конвоев приходилось встречаться?

- Случалось. Нас иногда в Архангельск возили, несколько человек отберут и отвезут, такая отдушина была, и вот там мы встречались с американскими моряками.

Они выходили на берег, все в кожаных куртках, одеты, как положено и у всех по 5-10 банок тушенок, гражданское население голодало, так за тушенку они могли с женщиной встретиться.

- После войны не было пренебрежения к женщинам, которые были на фронте. Вы с таким сталкивались?

- Я как-то не замечала. Мне было легко в каком смысле – мы с мужем с одной части были, я все время среди военных была, так что я этого не замечала.

- Какие-то поблажки в связи с критическими днями?

- Ничего, никакого облегчения. Боец и боец, никого это не волновало. Я в войну мечтала, хоть бы заболеть, чтобы хоть один день полежать в санчасти. Нет, не болела, а когда демобилизовалась, вышла замуж, то у меня началось – то ангина, то грипп, то желудок. Муж тогда мне говорит, женился на здоровой дивчине, чтобы потомство было хорошее, а что, в конце концов, развалина какая-то приехала. Но потом это все прошло.

А вот во время войны болезней не было, не смотря на то, что на Севере, снег, морозы – ничего не было. А потом все это вылилось.

- В то время жили сегодняшним днем, или мечтали, как оно будет потом?

- Мечтали. Как окончится война, какая жизнь будет. Выйти замуж мечтали, завести семью, окончить институт, получить специальность.

- Какое у вас отношение к немцам было?

- Отвратительное. Фашисты, гады. Они же пришли на нашу территорию, что им надо было. Лютая ненависть была к ним. Мы защищали Родину.

- Как вы в этом отношении видели Сталина?

- Замечательно видели, видели в нем силу, опору, генералиссимус. Шли в бой за Родину, за Сталина. Сталин был на устах у всех.

- После войны вас сны мучили?

- Конечно. Особенно, когда погибали боевые товарищи, друзья, очень тяжело. Такая нелепая смерть, это не то, что ты идешь на амбразуру пулемета, а тут маленький осколочек, раз, и тебя нет. Попал в висок, в голову, артерию перебил, на глазах погибали.

- Как вы считаете, это женское дело воевать?

- Нет, не женское дело. Женщина призвана по своей сути, по характеру, быть домашней. Женщина должна быть женщиной. Она должна обязательно родить сыновей, построить дом, посадить сад. Это все выполнено.

Интервью и лит.обработка:А. Драбкин, Н. Аничкин


Читайте также

Меня часто приглашали выступать в школах, и я всегда заканчивал свои выступления так: "Желаю вам, чтобы вы никогда не были ветеранами войны, ведь это не игрушки, там людей по-настоящему убивают..."

Читать дальше

Прожектора у нас были старые, к ним полагались специальные звукоулавливатели, вот с ними можно было эффективно находить вражеские самолеты. К счастью, до войны нас хорошо подготовили, так что мы сразу по звуку находили самолет, если его не видно, особенно ночью или в пасмурную погоду, причем нам на приборы передавалось, что на...
Читать дальше

У нас на батарее сплошные разрывы, а там где кухня, т.е. всего метрах в двухстах, ничего, полное спокойствие, словно у тещи на блинах. В общем, Егоров туда пошел, а поляк, хозяин мельницы, сидит на берегу ручья, и как ни в чем не бывало, режет себе табак. Егоров к нему бросился и начал настойчиво ему говорить, а скорее даже кричать на...
Читать дальше

Нам была выделена определенная волна, и нельзя было уйти ни влево, ни вправо, потому что эфир был страшно засорен. И вдруг, куда не поверну, а по всем волнам транслируют выступление Левитана, который объявил о Победе... Я тут же бросился будить нашу батарею. У меня была коробка немецких свечей, так я их все расставил и зажег. Открыл...
Читать дальше

Вначале нас всех распределили телефонистками и разведчицами, и я оказалась в роте разведчиц. Строили такие специальные будки, а если на крышах зданий, то вообще стеклянные, из которых мы должны были следить за небом. Если замечали немецкие самолеты, то нужно было немедленно сообщить. А чтобы нас сделать настоящими зенитчиками,...
Читать дальше

Образовалась обстановка, когда противники, обгоняя друг друга, с боями  двигались к Минску. Мы несли службу то как передвижные наблюдательные  пункты, то как стрелковое подразделение. Наступление было само по себе  очень интересно организовано, ведь когда мы прорвались сквозь болотистую  местность, то...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты