Кореневский Борис Ефимович

Б.К. – Родился я в Киеве в 1924 году. Мою маму звали Ида Борисовна, она была 1898 года рождения, работала врачом-стоматологом. Отец, Ефим Маркович, был 1893 года рождения, работал главным бухгалтером. В семье я был единственным ребенком. Жили мы сначала на Подоле, а потом на улице Институтской – того дома сейчас уже нет, он был взорван во время войны. Учился я в 118-й школе.

Детство вспоминаю с теплотой. Мы ходили во Дворец пионеров, занимались в разных кружках. Это была наша молодость, а ее любой человек вспоминает как хорошее время. Нам внушали, что Сталин – это наш «вождь и учитель», и, несмотря на то, что тогда делалось много и положительного, время было страшное. Довоенные репрессии нельзя сравнить ни с чем. Мы знали об арестах, нам говорили, что это враги народа, в школе снимали портреты Любченко, Затонского, Постышева и других репрессированных деятелей. Но мы не понимали сути происходившего – до ХХ съезда партии никто толком не мог знать, что происходит в стране. Конечно, были люди, которые говорили: «Ну не может же быть, чтобы все репрессированные были врагами народа!». Ведь Сталин репрессировал почти все свое окружение, жен и родственников многих деятелей. Что говорить, он насаждал свою политику железной рукой.

С другой стороны, советская власть давала много преимуществ – бесплатное обучение и так далее.

А.И. – Как относились к советской власти Ваши родители?

Б.К. – Отец был против. Мама ничего не говорила, а отец иначе как «босяками» руководство страны не называл, хотя, конечно же, старался свое отношение не афишировать, иначе завтра же его забрали бы. Поэтому велись только «кухонные» разговоры.

А.И. – Ощущалось ли приближение войны в предвоенные годы? Были какие-то разговоры, слухи?

Б.К. – Лично я не такого не помню. Даже когда 22 июня 1941 года к нам пришла соседка и сказала, что началась война, то папа пошутил: «Что, немцы наступают на Козятин?» Не верилось и не хотелось верить, что началась война, ведь у нас с немцами был договор о ненападении.

В 1941 году я окончил школу, был выпускной вечер и, как у нас часто вспоминают, после выпускного почти сразу и сообщили о войне. Так оно примерно и было. По-моему, я даже не слышал, как Киев бомбили в первый день войны. Днем 22 июня мы, пять одноклассников, даже фотографировались по случаю окончания 10 класса. Кстати сказать, все мы потом были на фронте, а трое из нас живы до сих пор – двое сейчас живут в США, а я здесь, в Киеве.

А потом началось отступление наших войск, в городе появились первые эвакуированные, которые сидели в Ботаническом саду возле университета. И вот тогда появился страх перед тем, что нас ждет.

А.И. – Был патриотический подъем среди молодежи, желание воевать?

Б.К. – Был, в том числе и у меня. Было желание идти на фронт – прежде всего, потому что в стране насаждался этот патриотический дух, беззаветная любовь к Родине. Но по возрасту меня в армию еще не брали, а моего отца направили на работу в Татарстан, и наша семья отправилась в эвакуацию.

Выехать из Киева было тогда проблемой, но мама работала в поликлинике МВД, и им давали места в эшелонах. Кстати, многие киевские сотрудники МВД эвакуироваться не захотели и остались в городе. Мы выехали 9 июля, наш эшелон по дороге не бомбили, удачно проскочили на Донбасс, оттуда в Сталинград, а дальше на пароходе вверх по Волге в Елабугу.

В эвакуации мама работала врачом, отец – бухгалтером, он был очень хорошим специалистом в своем деле. Расскажу Вам одну деталь. В Елабуге был лагерь военнопленных, и мою мать, как стоматолога, направили туда, чтобы сделать операцию на зубах одному пленному немецкому офицеру. Мама имела явно выраженный еврейский тип лица, и когда этот немец ее увидел, то сказал: «Нет! Еврейка ко мне в рот лезть не будет!».

Я закончил один курс математического факультета Елабужского педагогического института. В этом институте тогда работали филиалы эвакуированных Ленинградского и Воронежского институтов, и преподавала лучшая профессура того времени – например, академик Владимир Александрович Фок. Того, что я слушал на лекциях в этом захолустном татарском городке, я потом не слышал даже в Киеве, когда поступил в университет после войны.

Между прочим, в Елабуге покончила с собой поэтесса Марина Цветаева, и в начале осени 1941 года я был на ее похоронах. У меня был приятель, учившийся на писательском факультете, и вместе с ним мы выносили ее гроб. Меня потом неоднократно спрашивали, где находится ее могила, но хоть убей, я этого не помню – где-то на кладбище, а где именно, сказать не могу. Так что могила Цветаевой затерялась. Похороны были очень скромные – были какие-то люди из Союза писателей и еще несколько человек.

В 1942 году я получил повестку на призыв в армию. Вначале был в Смоленском пехотном училище, которое было эвакуировано в Удмуртию, в город Сарапул, а затем пошел на высшие курсы офицерского состава воздушно-десантных войск.

В пехотном училище условия были просто ужасными. Нас просто заедали вши, и кормили там очень плохо, основной едой был так называемый «рассольник» - дают тебе тарелку какой-то непонятной жижи, в которой плавает кислый помидор.

А.И. – Проводился ли какой-то отбор курсантов в десантные части?

Б.К. – Жесткого отбора не было – брали людей с образованием не ниже среднего, а по физическим данным особого отбора не было. Я, например, не был очень крепким, но успел окончить один курс института, что тогда считалось очень хорошим «образованием». А пошли мы в десантные войска из-за невыносимого голодного существования в училище. Когда приехали представители десантных войск и начали агитировать идти к ним, то вопрос у нас был только один: «А как у вас с кормежкой?» «Кормят у нас отлично! – Тогда записываемся!».

После недолгого времени на курсах офицерского состава нас направили в 99-ю Воздушно-десантную дивизию (впоследствии Свирскую ордена Кутузова), которая находилась на формировке под Москвой, в Нахабино. Кстати, во время войны все десантные части формировались в Подмосковье.

В формирующихся десантных войсках творился полный бардак. Люди считали, что сегодня они живут, а завтра все погибнут. Поэтому было повальное пьянство, самовольные отлучки из части и тому подобные вещи.

С питанием у десантников действительно было хорошо – например, каша просто плавала в жиру! Вы понимаете, что после голода в училище для нас это был рай!

А.И. – Какой была подготовка десантников?

Б.К. – Прыжки с парашютом, преодоление полосы препятствий, физическая подготовка – вероятно, так же, как готовят десантников и сейчас. Физические нагрузки были большие, и лично мне было тяжело. Помню зимние походы на лыжах – идешь, засыпая от усталости, машинально переставляешь лыжи. А с парашютами первый раз мы прыгали с аэростата, и это поначалу было страшно. Всего у меня 12 прыжков с парашютом: 3 на офицерских курсах и 9 во время подготовки в дивизии, а на фронте прыгать не довелось.

В конце мая 1944 года дивизию отправили на Карельский фронт, в состав 9-й армии, 37-го гвардейского стрелкового корпуса. Когда мы шли на фронт, название «воздушно-десантная» снималось, и дивизия воевала как стрелковая. В качестве десантников мы в боях вообще не участвовали. Более того, десантные операции Красной Армии во время войны были, как правило, неудачными. Конечно, информация об этом тогда не особо распространялась, но факт остается фактом.

А.И. – Известна трагическая судьба Вяземского и Днепровского десантов. Как Вы считаете, почему десантные операции Красной Армии были неудачными?

Б.К. – Я думаю, что если наши союзники подавляли немцев в основном массовыми десантами с хорошим прикрытием (как, например, в Нормандии), то у нас это дело было организовано слабо. Но это мое личное мнение, я не стратег, поэтому не берусь судить широко.

Операция на реке Свирь началась 6 июня 1944 года. На тот момент я был младшим лейтенантом, командиром минометного взвода в составе роты 82-мм минометов. Ночью перед началом наступления – а в тех северных краях были так называемые «белые ночи», к нам в батальон приехали командир и комиссар дивизии и распорядились выбрать 12 человек добровольцев из рядового состава батальона, которые должны были первыми форсировать реку. Эта группа должна была создать ложную переправу, вызвать внимание и огонь финнов на себя, отвлекая их от места нашего основного удара. За это было обещано присвоить им звания Героя Советского Союза. Нашлись добровольцы, отчаянные ребята, и ни один из них при форсировании не погиб! Когда операция началась, то оборона финнов была настолько подавлена артобстрелом, что наши войска переправлялись все в одном месте, и никакой ложной переправы делать не стали. А наградные реляции на этих людей были уже отправлены в штаб 9-й армии и выше, отменять их никто не стал, и эти 12 человек стали Героями Советского Союза.

Форсирование реки было проведено блестяще, командующим фронта тогда был генерал армии Мерецков. Наши войска вели такой мощный огонь, что с финской стороны не было практически ни одного выстрела! Не представляю, как им под таким огнем можно было уцелеть.

Вот таким было мое боевое крещение. Те первые бои даже ничем особым не запомнились, все в памяти слилось. Помню постоянные «заряжай, цель такая-то», наш артиллерийский и минометный огонь, и продвижение вперед по лесам и болотам. Чувства страха у меня тогда почему-то не было, до сих пор этому удивляюсь.

Вскоре наш батальон попал в окружение и был почти полностью уничтожен. Мы шли в наступление в районе Питкяранты, вырвались вперед, и батальон был окружен. Я со своим взводом находился немного сзади, прикрывая основные силы батальона. Это был очень тяжелый момент, командир батальона Матохин не мог спасти батальон, и он был разбит, развалился на отдельные части, которые и стали пробиваться к нашим. Наши потери были колоссальнейшие – у меня погибло больше половины взвода. Пехоты, прикрывавшей нас, почти не осталось, и финны подходили к нам совсем близко – казалось, что этот бой будет для нас последним. Потом к нам навстречу стали пробиваться другие наши части, и финны отошли. В 1944 году перевес Красной Армии в технике, особенно в артиллерии, был настолько велик, что финские войска уже никак не могли сдерживать наше наступление. Тем более, что против нас там воевали только финны, немцев не было.