Орлов Наум Аронович

Н. О. - Я родился в 1925 году в местечке Городня, недалеко от Гомеля, на стыке границ России, Украины и Белоруссии. Мой отец, в гражданскую войну, командовал кавалерийским эскадроном. Перед войной жили в Одессе. Я учился на Пироговской улице, в школе №115 окна которой выходили на величественное здание штаба Одесского Военного Округа. Когда началась война, мать с сестрой эвакуировались, отец сначала занимался эвакуацией сахарных заводов, а потом добровольно ушел на фронт. Я был комсоргом школы, и даже, смешно вспомнить, целых пять дней занимал должность секретаря Кагановического райкома комсомола, вместо ушедшего на фронт. Затем райком закрылся, и меня, в составе группы из 50-ти комсомольцев- добровольцев направили на корабли флота. Я попал служить подносчиком пулеметных лет на крейсер береговой обороны «Коминтерн». Этот корабль был 1909 года постройки, в море не выходил и использовался как крейсер ПВО, вел заградительный огонь по авиации противника.
На верхней броневой палубе стояла счетверенная установка - пулеметы «максим», в расчете которой был наводчик и 2 подносчика патронов. Выдали матроскую робу, тельняшку, ботинки, бескозырки без ленточек. Вот так, даже без принятия присяги, началась моя военная служба. Когда отражали первый налет немецких бомбардировщиков, я страха не испытывал, а потом, на фронте, в пехоте, каждая бомбежка была серьезным испытанием для моих нервов. В конце июля начали сформировывать морской конвой для эвакуации из Одессы гражданского населения. Команду «Коминтерна» расписали по другим суднам, кого - то отправили на окопные работы, а наши зенитные расчеты перевели на транспорт «Ворошилов», переоборудованный, и оснащенный зенитно-артиллерийским вооружением, для ведения боевых действий на море. Во главе морского конвоя должен был идти флагман пассажирского флота на Черном море, пароход «Ленин». Это был элегантный двухтрубный красавец, длинной 100 метров, шириной 12 метров, имевший осадку 5,5 метров и развивавший скорость 17 узлов в час. В порту началась загрузка. На борт «Ленина» погрузили сотни раненых, более тысячи призывников, преподавательский состав Одесского мединститута вместе с семьями, оборудование эвакуируемых заводов, с сопровождавшими технику рабочими, и ценности Госбанка. Всего около 4,5 тысяч человек, раз в восемь больше разрешенного количества пассажиров. Пароход осел в воду ниже ватерлинии, то в последующем, видимо и сыграло свою трагическую роль. Помню, как призывники расположились на верхней палубе «Ленина». Сформировали походный ордер : «Ленин», «Ворошилов», «Грузия» и еще несколько сухогрузов, под охраной сторожевых катеров, (бывшие рыбацкие сейнеры, на носу которых устанавливали 45-мм пушку или пулемет «максим», а на корме ложили рельсы для сброса глубинных бомб). Конвой в девять часов вечера снялся с якоря и шел на малой скорости, - ведь скорость движения конвоя определяется по самому тихоходному судну. Где-то в 23-00 я сменился с вахты, но в кубрик не ушел, остался на палубе. Вдруг в 200-х метрах впереди, там, где находился «Ленин», вспыхнул яркий огонь и раздался взрыв. Через минуту- второй! Над морем «повисла» тишина, прерванная криками о помощи. «Ворошилов» застопорил ход, вниз пошли трапы и шлюпки. Осветили все впереди прожекторами, и, нам, открылась страшная картина. В черной воде, среди каких-то обломков, как в немом кино, барахтались тонущие люди. Через несколько минут, пароход «Ленин» задрав вертикально нос в ночное небо, две-три секунды стоял на корме и вдруг провалился в морскую пучину. Как будто его и не было. . .
И как только он скрылся под водой, над морем пронесся дикий вой. Кричали все. И те кто видел с палубы «Ворошилова» и других судов гибель парохода, и те, кто пытался отплыть от образовавшейся огромной воронки, чтобы не быть втянутым в пучину. Я помню как к нашему кораблю, из последних сил плыла женщина. Она гребла одной рукой, а во второй держала над водой какой-то сверток. Взобраться самостоятельно по трапу она уже не могла. Когда ее втащили на палубу, с волос, лица и одежды стекали капли мазута. А сверток оказался грудным ребенком. . .
Когда закончились спасательные работы, на месте трагедии осталось лишь огромное мазутное пятно. . . На рассвете пришли в Ялту. Вот вы говорите, что по официальным данным спаслось 600 человек, а я помню, что тогда называлась другая цифра - всего 209 спасенных людей. На фронте я видел многие сотни смертей, но кошмар и ужас той ночи и по сей день остался в глубине моего сознания.
Причина этой страшной трагедии до сих пор не ясна. Скорее всего, сильно перегруженный «Ленин» осевший в воде глубоко ниже ватерлинии, задел днищем минное поле, выставленное нашими кораблями против румынских подводных лодок.

Г. К. - Что произошло с Вами дальше?

Н. О. -Из Ялты мой корабль пришел в Новороссийск. Как раз попали под первую массированную бомбежку этого города. На корабль пришли матросы из запаса, а нас, добровольцев отправили на призывной пункт. По закону того времени, принять присягу мог только человек достигший восемнадцатилетнего возраста. В военкомате, узнав, что мне всего 16 лет, со мной даже не стали разговаривать о призыве в армию, выписали проездной литер и сказали - «Когда подрастешь, тогда и приходи». Приехал к родному дяде в Воронеж, от него узнал, что мать с сестрой в Казахстане, и я отправился к ним.
Такое «славное» место - поселок Кировский Талды-Курганского района Алма-Атинской области. . Через полгода, к нам туда приехал, и комиссованный из армии, после ранения, мой отец, но вскоре, скончался от фронтовых ран. Я пошел учиться в школу, хотел закончить десятилетку. По ночам работал конюхом. Мы жутко голодали в эвакуации, местное население в нашем селе, относилось к нам, эвакуированным, весьма недружелюбно. Ходил несколько раз в райвоенкомат, и моя настойчивость увенчалась успехом. В декабре сорок второго года, в мои 17 лет, меня призвали в РККА и отправили в Гомельское военно-пехотное училище находившееся в Катта -Кургане в Средней Азии. Сказали мне - пока закончишь училище, будет тебе 18 лет, там и присягу примешь. Кстати, присягу мы принимали «хором», всем курсом. Из Катта-Кургана нас перевели в город Керки, в Туркмению, и разместили в бывших казармах кавалерийского погранполка.

Г. К. - Мне довелось общаться с двумя ветеранами, попавшими в это училище летом сорок второго года. У них остались весьма нелестные воспоминания о Гомельском пехотном

Н. О. - Просто, в этом училище было слишком много никому ненужной муштры. Мы называли ГВПУ - «балетно-пехотным училищем», очень уж в нем командиры увлекались строевой подготовкой. Долгие часы муторной шагистики под палящим солнцем - очень «необходимая вещь» для войны - эта маршировка с песней. . . . Боевой подготовкой занимались в основном ночью. Днем жара не позволяла совершать марш-броски и проводить интенсивно занятия. В восемь вечера был ужин, а потом занятия в поле до шести часов утра. Условия там были очень тяжелые. Гимнастерки стояли « белым колом» от впитанной соли и преращались в рванную рухлядь за две недели
Готовили нас к войне своебразно. Досконально изучали старье, типа «мосинской» винтовки, 50-мм миномет. Автомат на изучение нам не дали. О 82-мм миномете мы имели смутное представление. Из «максима» настрелялись вдоволь.
Офицеры-преподаватели были разные. Попадались и такие, желавшие выслужиться перед начальством, с одной целью, - подольше задержаться в тылу и не попасть на фронт. Они над нами фактически издевались. Но были и нормальные командиры, которые понимали что нас ждет впреди,и давали нам какие-то минуты для отдыха, даже на полевых занятиях. . .