Робак Иван Иванович

Робак И.И., 19.03.1949 г.

Я родился 10 июня 1925 года в селе Григорьевка (Григоровка) Чаплинского района Херсонской области. Родители были колхозниками. Я перенес голод в 1933-м году, из-за этого в школу позже пошел. В деревне было очень тяжело, голод стоял сильный, много детей умерло. К счастью, отец был энергичным человеком, он нас выходил, только один ребенок не выжил. В семье же родилось семеро детей.

В украинскую школу пошел в 1934 году. Нам преподавали географию, историю, арифметику, русский язык и другие предметы. Все на украинском языке, кроме русского предмета. Окончил четыре класса, после чего пошел в ФЗО (фабрично-заводское обучение). Нас готовили в Каховке, за шестьдесят километров от моей деревни. Специальности были разные: тракторист, комбайнер, заведующий станцией МТС для технического ремонта машин. Рано утром был подъем, физическая зарядка, купание в Днепре, завтрак, общеобразовательные занятия, затем учеба по специальности и военное дело, на котором нам рассказывали, что такое винтовка, штык (кроме этого в учебке ничего не было), выдали обмундирование б/у, но основной упор делали на физическое развитие и здоровье. О значках нам рассказывали, но не выдавали. На боевые стрельбища нас не возили.

- Было ли ощущение приближения войны?

- Напряженность чувствовалась у преподавателя, он был раздраженный, взволнованный. Мы уже сами предполагали, что впереди может быть война. Нам не дали закончить учебу, даже не выдали документы. Как-то одним утром объявляют:

- Ребята, все по домам.

- А что случилось?

- Война.

Добирались домой, кто как мог.

- Наши войска отступали через Вашу деревню?

- Войска отступали по Днепру, прошли правее и повернули на Крым, а наша деревня осталась как середине. Когда на Перекопе шли бои и по Днепру немецкие танки пошли, у нас появились только вражеские мотоциклы и пехота. Просто прочистили эту дорогу и все, а боев не было. Мы остались в оккупации и бежать некуда.

Мачеха на меня нажаловалась немцу из комендатуры, что я не слушаюсь, и меня под расстрел отправили. Поставили к стенке, какой-то немец то с одной сторону ударит, то с другой, синий весь, стою, плачу. Спасла старшая сестра, она упала на колени перед ним, целует сапоги:

- Не убивай, это мой братик!

Так и остался жив.

Первые немцы, которых я увидел, были на мотоциклах. У нас дом последний стоял с востока, и они здесь остановились, их было человек пятнадцать. Зашли в дом и по комнатам, начали все забирать: постельное белье, подушки, одеяла - вынесли в огород, вырыли окопы, и внутри позастилали, в общем, заняли оборону. Стояли они у нас три дня. Забрали практически все продукты, кур вырезали. Перед войной мы неплохо жили, имели велосипед, патефон, одеты были нормально. Стоявшие в селе немцы постоянно пили водку, кстати, казались неряшливыми, некультурными, в комнате поест, выйдет за поворот, тут же справится. Хотя, когда в мирное время отдыхал в Болгарии на курорте "Золотые пески" они выглядели культурными людьми, только всю оставшуюся на столе еду складывали в сумки, такая вот у них особенность имелась.

Потом первые немцы куда-то собрались, и поехали дальше. А за ними к нам приехали враги на подводах, лошади у них были очень тучные. Я старался им сделать что-нибудь плохое. Лошадям давали в торбах овес, у нас имелся колодец, двадцать метров глубина, посмотрю, нет немцев, половину у лошадей отсыплю и в колодец бросаю. Стащил губную гармошку, они кинулись ее искать, один ко мне пристал:

- Застрелю, если не отдашь.

Я плачу:

- Нет у меня.

Хорошо, что успел бросить ее в колодец.

Полицаем стал Гиревич Франц, когда в оккупации были, мы гуляли с девчонками, и если нас заставал, он никогда не бил, не кричал, а говорил:

- Идите быстро домой, иначе комендант увидит, что вы ходите в мое дежурство, мне попадет.

Мы его то слушались, то не слушались, особенного зла он не делал. Когда наши пришли и узнали, что он был полицаем, его посадили, правда, потом выпустили, он воевал и Крым освобождал.

Старосту я не помню, может, его и не было, у нас тысячи три человек в селе жило. Кстати, в 1941 г. на фронт пошли 123 человека. Большинство погибло, мемориал сейчас стоит им в моей деревне.

Комендантом у нас был немец, подобрал себе хорошую девушку, ездил с ней, все видели, все знали. Он нас особо не трогал. Всего в селе служило в качестве жандармов четыре человека немцев, вот они-то и хозяйничали в деревне. Два колхоза организовали в деревне, их немцы распустили и создали свои имения. Деньгами за работу с нами никто не расплачивался, давали продуктами.

В 1943 г. начали забирать на работы. Старшую сестру увезли в Германию. Потом собрали всю молодежь с окрестных деревень и организовали концлагерь под Каховкой, в шести километрах. Нас там было шестнадцать тысяч. Все загородили проволокой, поставили крышу, навалили солому и все. Каждый день свозили туда и вывозили. Мы копали противотанковый ров. Он никому не был нужен, они так хотели уничтожить молодежь. Одна лопата на десятерых, а так руками землю выбрасывали, уже и косточки у нас стали видны, мы слабые были, девчонки умирали. Кто не мог работать, те падали, но если еще живые, то кнутом или дубинкой били, потом на машину их грузили, какие-то люди в гражданском брезентом накрывали и увозили. Такая мясорубка продолжалась каждый день, я считаю, что нас преднамеренно убивали, привозили пополнение, опять губили, и так далее. Стояли три виселицы, на которых вешали сбежавших. По нескольку дней висели, пока кого-то еще не поймают. Ночью охраняют виселицу, такой тусклый свет был. Ужас.

Вскоре стали слышны наши канонады по Днепру. Советские войска начали наступать от Сталинграда и гнать немца. Летом мы решили с товарищем договориться про побег, девчонка из соседней деревни услышала, что мы хотим бежать, и попросилась с нами. Ночью, где-то после двенадцати, по-пластунски подползли к проволоке, мы худые были и смогли протиснуться. Немцы спали, так нам удалось бежать. Везде была пахота и одна дорога, когда мы вышли на нее, вдруг фары немецких автомобилей с двух сторон. Все перепугались, думали, что фарами нас осветили, но в итоге все обошлось. Трое суток добирались домой, шли только ночью, потому что вся территория была оккупирована. Отдыхали в стогах соломы. Пришел домой затемно, отец меня увидел и говорит:

- Не заходи домой, а то мать снова тебе выдаст.

Я посидел во дворе, отец пошел, поговорил с матерью, она легла спать. У нас в огороде имелась яма, в которой мы хранили разные овощи на зиму, он меня посадил в эту яму, в которой я пробыл три дня. Отец приносил есть, пить, а мать не пускал в огород, у нас участки большие были в поле, под разными предлогами. На рассвете, в октябре, залетают к нам в село человек пять на лошадях, оказалось, это был кавалерийский корпус Кириченко. Наш дом стоял крайним, они спешились, спрашивают у отца:

- Немцы есть?

- Нет, еще вчера никого не было.