Юдицкий Вилен Янович

В.Ю. - Я родился 23/2/1924 в городе Севастополе. Мой отец, 1897 г.р. уроженец Курска, до революции был членом организации эсэров, после Гражданской войны стал журналистом, работал в редакции газет "Комсомольская Правда", "Труд", "Гудок", "Авиационная газета". Мама была родом из Крыма, работала фармацевтом. В 1925 году наша семья перебралась в Москву, сначала мы жили в коммунальной квартире в Просвирином переулке на Сретенке, но в 1938 году переехали на Таганку. После окончания 7-го класса, в 1939 году я перешел учиться в специальную военно- авиационную спецшколу, находившуюся на Озерковской набережной.

Г.К. - В авиационную спецшколу был особый отбор?

В.Ю. - В спецшколу я пошел сам, по собственному желанию, никто меня не отбирал, и никто не ходил по обычным московским школам осуществлять набор.

В Москве с конца тридцатых годов существовали несколько военных спецшкол, учиться в них считалось престижным, и каждый желающий мог подать в них документы для продолжения учебы. Смотрели только на успеваемость в предыдущей школе, отличникам учебы на приеме отдавалось предпочтение в первую очередь.

Я не думаю, что при приеме в спецшколу кто-то особо пристально копался в наших анкетах.

Я, например, имел репрессированного дядю, но меня приняли в школу без волокиты. Младший брат отца был начальником Главного управления, как тогда говорили, - огнеупорной промышленности. Его жена, актриса театра Немировича-Данченко, сказала как-то в 1937 году в компании одну фразу: "Я бы этого наркома Ежова своими бы руками удавила".

Ей дали десять лет лагерей, а моему дяде "за недонесение" - достался срок в 5 лет…

Ходили мы в форме ВВС: габардиновые брюки, синие кителя, синие шинели.

Учеба в спецшколе была интересной, мы гордились своей принадлежностью к ВВС и сомнений в выборе будущей профессии военного авиатора - у большинства из нас не было. О том, что скоро будет война с немцами, всерьез я не задумывался, хотя в школе ходили разговоры на эту тему.

Г.К. - Как для Вас началась война?

В.Ю. - 22-го июня 1941 года мы гуляли в Кратово, вечером сели в электричку, чувствуем, что-то не так как обычно, все кругом какие-то хмурые, и только здесь от людей мы узнали, что началась война. Мою маму призвали в армию в первый же день, она служила в армии начальником аптеки санитарного поезда и демобилизовалась только в 1946 году.

Уже 25-го июня всех спецшкольников отправили в летние лагеря под Наро-Фоминск, где мы находились до сентября. 12-го июля ушел в ополчение Краснопресненского района мой отец, я даже не смог с ним попрощаться. Отцу предложили служить военным корреспондентом, он отказался, и пошел воевать рядовым бойцом, но перед отправкой на фронт ему присвоили командирское звание. Мой отец, командир огневого взвода, лейтенант Ян Львович Юдицкий пропал без вести в Вяземском окружении…

В сентябре спецшкольников вернули в Москву, нас разместили на казарменном положении в нашем школьном общежитии в Лаврушинском переулке. Десятиклассники дежурили по ночам на крышах домов, сбрасывали бомбы-"зажигалки" с крыш. 15-го октября была очередная бомбежка Москвы. Дежурный по школе приказал: "Всем спуститься в бомбоубежище!", но я с одним товарищем отказался это сделать и сказал дежурному: "Если ты боишься бомбежек, то иди, сам прячься. А мы здесь будем". На следующий день утром выстроили всю школу, и наш начальник, полковник Шкловский, объявил перед строем, что за невыполнение приказа я отчисляюсь из школы. В этот же день московская авиационная спецшкола отправилась в эвакуацию на восток. Уже после войны я встретил своего одноклассника Башашкина, ставшего знаменитым футболистом ЦСКА и игроком сборной страны. Он рассказал, что наш класс после окончания спецшколы был направлен в авиатехническое военное училище, и пока они доучились, война фактически закончилась, почти никто из них на фронт так и не попал.

16-го октября я вернулся в свою комнату в "коммуналке". В квартире пусто, и только огромная библиотека, собранная отцом, напоминала, что когда-то было и мирное время...

Вышел на улицу, встретил знакомого, которому рассказал, что со мной произошло, и я не знаю что делать - в армию или в ополчение меня не берут по возрасту, а куда идти искать работу - не знаю (к этому времени почти все московские заводы были эвакуированы), товарищей или родных в городе не осталось. Он посоветовал мне пойти с ним в 1-й Коммунистический госпиталь (это госпиталь Бурденко), где набирали санитаров на работу. Я выглядел совсем мальчишкой, но меня приняли на работу. До самого призыва в армию, до августа 1942 года, я проработал санитаром в хирургическом отделении, начальником которого был полковник медицинской службы Гусев.

Работы у санитаров было невпроворот. Насмотрелся на человеческие страдания, на увечья, на трупы, и к моменту ухода в армию хорошо понимал, что такое война. Жил в госпитале, в город почти не выходил. Москва в сорок втором году выглядела грустно: осадное положение, комендантский час, кругом противотанковые "ежи", небо над центром закрыто аэростатами…

Г.К. - Куда Вас направили после призыва?

В.Ю. - Призвали в августе. Не было никаких призывных и мандатных комиссий, просто колонну призывников привели в Лефортовский парк. Нас выстроили. Появился какой-то капитан и, проходя вдоль строя, стал пальцем указывать на тех, кого он отбирает в свою команду: "Ты… ты… ты…". Он отбирал только призывников высокого роста, и я со своими 182-мя сантиметрами роста тоже попал в эту команду "гренадеров". Нас построили и привели в Лефортовские казармы, в 1-е Московское военное пехотное училище имени Президиума Верховного Совета.

Нам объявили, что мы зачисляемся курсантами в это училище. Никто не задавал нам никаких вопросов, не спрашивал у кого какое образование, состав семьи, где находятся родные и так далее. Уже потом, во время учебы нас стали проверять "до седьмого колена".

Я был зачислен в минометную курсантскую роту, в которой готовили командиров взводов 82-мм минометов. Нашим взводным был лейтенант Драган, очень приличный человек, курсантским батальоном командовал грек, капитан Филлипиди, а начальником училища был ГСС генерал Младенцев. Начались тяжелые курсантские будни: бесконечные изматывающие переходы и марш-броски с полной выкладкой и минометами до Солнечногорска и обратно. Когда возвращались в Москву с учений, то по городу шли до своих казарм парадным шагом.

Наш взводный Драган жалел своих курсантов, относился к ним по-человечески, кто-то на него "настучал", и за "мягкотелое отношение к подчиненным" Драгана из училища отправили на передовую. Старшиной нашей курсантской роты был типичный хохол-службист, жестокий и малограмотный, так он, пользуясь неограниченной властью, все время пытался третировать курсантов, имевших фамилии Розенфельд, Коган и тому подобные.