Высокий Абрам Нахимович

А.В. - Родился 2/3/1923 на территории "боярской Румынии", в селе Лопушно, что находится в пятидесяти километрах от Кишинева. Отец работал виноделом у румына-боярина, жили мы бедно, еле сводили концы с концами, и отцу было неимоверно тяжело вырастить и прокормить своих четырех сыновей. И даже когда в двадцатых годах по новой земельной румынской реформе нам выделили гектар земли и отец посадил на ней 1100 саженцев винограда, это не спасло нас от постоянного полуголодного существования. Лопушно считалось большим селом, в котором проживало 1000 молдавских семей и всего 40 еврейских, но единственный врач в селе был евреем по национальности. Отношение к нам со стороны молдаван было негативным.

В Румынии в то время было 14 официально действующих политических партий, из них три были ярого антисемитского и профашистского толка, и именно эти три партии ползовались подержкой коренного молдавского сельского населения, в большинстве своем неграмотного и политически пассивного.

Я закончил семь классов румынской школы, но денег на продолжение моей учебы в платной гимназии в Кишиневе в семье не было. Я решил уехать в Палестину, вступил в молодежную организацию еврейской партии "Поалей Цион", и был направлен в Яссы, где молодые евреи проходили подготовку к эмиграции и приобретали рабочие специальности. С нашего села в Яссы поехало четыре человека, мы десять месяцев трудились на сельхозработах и на стекольной фабрике, ожидая получения "сертификата", документа дававшего право на въезд в английскую подмандатную Палестину. Но нашим планам не суждено было осуществиться, в Бессарабию вошла Красная Армия, и мне пришлось вернуться домой, к своим родным. Я не знал русского языка, не имел малейшего понятия о жизни в Советском Союзе и о событиях, происходивших в нем в 1937 году, но сразу принял новую власть, считая ее справедливой и интернациональной. Начало войны застало меня в Кишиневе, где я учился на курсах работников райпотребсоюза. На рассвете двадцать второго июня нас разбудили звуки бомбежки, в тот же день курсы распустили и все учащиеся вернулись по домам. Наше село находилось в двадцати километрах от новой госграницы, но первые две недели все было тихо, мы не видели ни немцев, ни красноармейцев, в нашей глуши никто не появился. Мы не знали, что происходит на фронте, и что нам делать. Но евреи помнили, какой кровавый погром устроили румыны в Яссах в 1939 году, и, постепенно, многие решили уходить на восток. Молдаване все оставались в селе... Отец запряг волов и на подводе наша семья - восемь человек (включая бабушку и дедушку), покинула Лопушно и направилась в сторону Кишинева. О том, как мы выбирались из Бессарабии на восток, можно рассказывать долго. Мы пытались перейти мост через Днестр у Криулян, по мосту туда-сюда двигались красноармейские части и здесь мы попали под сильную бомбежку. С великим трудом мы доехали до Днепропетровска и пошли на станцию, откуда беженцев по железной дороге отправляли дальше, в тыл. Нас привезли в Краснодарский край, в райцентр Белая Глина, и уже оттуда направили в колхоз имени Первомая, где я проработал в поле до начала октября сорок первого года, пока меня не призвали.

Г.К. - А куда призвали?

А.В. - 10/10/1941 из военкомата меня отправили в Трудовую Армию, как "западника", не пользующегося доверием у Советской власти. Мы считались "подданными боярской Румынии", "ненадежным контингентом", которому нельзя доверять и дать в руки оружие, и в сорок первом в действующую армию "бессарабцев" не брали, а наоборот, изымали из рядов Красной Армии всех "западников": "бессарабцев", "польских и прибалтийских беженцев" и весь этот "несоветский элемент" концентрировали в рабочих и строительных батальонах. Я попал в рабочий батальон, который занимался рытьем противотанковых рвов на подступах к Ростову. Кроме "западников" в нашем батальоне были также старики от пятидесяти лет и старше, дети репрессированных и бывшие заключенные-уголовники. Каждый день по 10-12 часов в любую погоду, мы рыли землю, выполняя нормы кубометров, установленные начальством.

Но в феврале 1942 года меня просто выкинули вместе еще с одним товарищем из рабочего батальона, и приказали возвращаться по месту жительства и там встать на учет в военкомат. Причину нашего отчисления из Трудармии я так и не понял, я, например, не был дистрофиком, хотя кормили нас по самой захудалой тыловой норме питания.

Родители к тому времени уже эвакуировались дальше, на станцию Зимовники, где я нашел их, но в Зимовниках в военкомате не стали меня призывать, видимо, следовали старой инструкции, по которой я по-прежнему считался "западником".

Но в июле 1942 года, когда судьба страны висела на волоске, на Дону уже перестали смотреть - кто ты и что ты - военкоматы гребли всех подряд, всех способных держать оружие, и меня наконец-то мобилизовали и с группой призывников отправили в Тихорецк, откуда команду новобранцев, в которую я попал, направили в Орджоникидзе, на сборный пункт. Здесь нас разбирали по частям, и меня отобрали на двухмесячные курсы сержантов в Хасав-Юрте. Но из-за стремительного продвижения немцев на Кавказе курсы были расформированы и нас передали в только-что прибывшую из под Москвы на станцию Червленая 243-ую стрелковую бригаду.

Здесь, отобрали 12 человек с наших сержантских курсов и сделали из нас взвод ПТР - 6 расчетов противотанковых ружей. Моим первым номером был Иван Гонев, многому научивший меня в солдатском ремесле. 243-я стрелковая бригада заняла оборону на Моздокском направлении. Личный состав бригады был на 95 % славянским, а такие части по праву считались самыми стойкими в боях.

Г.К. - Ваше первое боевое крещение.

А.В. - Первый бой оказался для нас удачным. 16-го октября, мы, пэтээровцы, заняли оборону, а за нашей спиной расположились 4 расчета 45-мм орудий. Сплошной линии фронта уже не было. Нас атаковали 6 танков и немецкая пехота. Нам удалось поджечь два танка, которые позже немцы уволокли с поля боя. Кто точно поджег эти танки, пэтээровцы или "сорокапятчики"? - понять было невозможно, по танкам стреляли все, но за этот бой, в котором принимало участие человек сорок с нашей стороны, решили наградить только одного, особо приближенного к начальству сержанта Пафнутьева, который получил ни много ни мало - сразу орден Ленина. Мы похоронили своих убитых, среди которых был мой первый номер Иван Гонев, погибший от очереди из танкового пулемета. Вместо него в расчет ко мне прислали Беркова, человека физически хилого, уже в годах, уроженца Херсона, так мне самому пришлось тащить ПТР на горбу по всей Кубани... Бригада удержала свои позиции, а находишуюся на стыке с нами армянскую стрелковую дивизию немцы передавили танками.

Г.К. - Зимне-весеннее наступление на Кубани. О чем хотелось бы рассказать?

А.В. -За короткий промежуток времени мы прошли 700 километров. Наступали на Георгиевск и Ворошиловск, освобождали различные станицы. В памяти остались названия: Славянская, Красноармейская, Александровская, пока не дошли, кажется до Анастасьевской, где остановились перед немецкой оборонительной "Голубой линией". Все это время немцы использовали тактику подвижных оборонительных пунктов -оставляли заслоны, которые постреляв по нам из пулеметов и орудий, не дожидаясь, пока мы развернемся в порядки для атаки, сразу отходили километров на десять, и когда мы их догоняли, все повторялось по похожему сценарию. Нас не немцы в это время "доставали", а распутица, из-за которой не могли подвезти продовольствие на передовую, и эти месяцы мне запомнились как голодные.