Было такое, что люди специально попадали в отряды по заданию от немцев. Помню, это было где-то в Столбе. С нашей деревни мальчика заслали. Одноклассник мой был. Он делал так: пришел, месяц побыл в отряде. Потом он ушел, где-то потерялся. Отец сказал ему: «Уходи с отряда!» Прошло время. И он стал опять проситься в отряд. И его опять взяли в отряд. И он стал докладывать немцам. Потому что только мы приехали на место, расположились, думали, что построимся и месяц-полтора поживем, потом нас накрывают. Это он на нас докладывал. Потом опять пришел. Его поставили на охрану. Он вроде уснул и спрятался. Его нашли, голову ему отрубили. Это что-то было!

Кстати, немцы в тот день в село так и не явились, поэтому на следующее утро мы с отцом решили вернуться в Эки-Таш, чтобы напечь хлеба и хотя бы помыться, а то мы бежали в лес прямо с огорода. Немного собрали продуктов, и я вышла в тапках и сарафане на крыльцо, тогда осенью очень тепло было, и увидела, что несколько машин с эсесовцами-карателями поднялись на горку перед деревней и сейчас спустятся. Я в чем стояла, в том и убежала. И отец со мной ушел, бежал быстро, хотя он уже старенький был, 1887 года рождения.

Во время большого прочеса в январе 1944 года я был ранен осколком в правую ногу и попал в плен. Прошел застенки концлагеря, располагавшегося в Симферополе на территории совхоза «Красный», затем попал в лагерь для военнопленных в г. Севастополе. Оттуда нас морем переправили в Румынию, следующей страной нашего заключения стала Венгрия, затем был трудовой лагерь близ австрийского населенного пункта Штрасхоф-ан-дер-Нордбан. Для меня все эти страны запомнились только колючей проволокой и отдельными жизненными эпизодами – как мы, заключенные, для которых голод стал нормой жизни, подбирали хлебные крошки, упавшие на землю и ели вместе с грязью, как меняли румынам через колючую проволоку свою гражданскую одежду, чтобы не умереть с голоду.

Только устроились, как внезапно началась стрельба, видимо, это партизаны во главе с Медведем прорывались, затем выстрелы становились все тише и тише. Мы сидели в пещерке, и тут раздались крики немцев, мол, вылезайте. Так мы попали в плен.

Нас повели обратно в Васильковую балку. Оказалось, что немцы и местные добровольцами сделали плетневые клетки, куда посадили раненных партизан, мы идем мимо, они просят воды напиться. Когда уже вышли из балки, то почувствовали запах гари. Обернулись – смотрим, все клетки запалили и живьем сожгли пленных.

Помню, честно говоря, смутно - начинается бой, стрельба, я тоже немного пострелял, и все, в кого попал или нет, не знаю. Мы уходим и уходим, как вдруг во время одного из боев у нас один человек погиб, и лошадь командира отряда разбила баян – она на запятки встала при выстрелах, баян сзади упал и раскрылся, начал играть, она еще сильнее взвилась и в итоге копытами раскурочила весь баян. В ходе прочеса убило одного бойца. Похоронили мы погибшего бойца, он был из Сергеевки, наскоро, спрятав тело в листьях. Он раньше ходил на разведзадание, и был очень злой на немцев. Как-то ни у кого из партизан не оказалось ножа, и он румыну бритвой горло перерезал.

Вышли мы около Могилева. Вот между Оршей и Могилевом. И дальше. А фронт? Уж Смоленск заняли немцы. Пошел я дальше. Где-то остановился этот фронт. Идти стало трудно. Часовые ходят. Карта моя кончилась. Я ее выкинул. Чтоб никакого подозрения не было. Там квадрат Минска и всё…. И вот мы подошли, где немцев остановили. Смоленск они заняли, а дальше линия фронта была. Переходить линию фронта надо как-то. В одну деревню зашли. Мы зайдем, в какой дом – «Дайте  хлеба». Все какие-то злые. Ничего не дают. А мы шли через военный лагерь. Все убежали, все побросано.

Сказать, что на территории Западной Украины местное население массово вступало в ряды «красных партизан» - было бы сильным преувеличением… Был приток добровольцев, но не массовый, хотя были случаи, как например, наш отряд совершил ночью налет на станцию, где под охраной немцев и венгров стоял эшелон с украинской молодежью, угоняемой на принудительные работы на Запад. Мы охрану разогнали, освободили ребят из зарешеченных вагонов, и часть парней пришла с нами в отряд, чтобы воевать в партизанах.

В это время в сторону откоса навстречу другим нашим ребятам выскочили еще два немецких офицера и какая-то ихняя женщина. Одного, кажется, убил из винтовки Семен Саламатов, другого тоже убили наши ребята, но не помню точно, кто именно. Но женщина, которая бежала с немцами, выстрелила в нашего товарища Евгения Железняка и попала ему в пятку. Евгений сбил ее выстрелом в упор, а подбежавший сюда француз дал ей очередь по грудям. Я подбежал к машине, взял у полковника сумку. Там лежали дневник, бритвенный станок и кожаный портсигар с сигаретами.

Место для взрыва и крушения мы выбирали на крутых поворотах и зорко следили в бинокль. Когда появлялась автомоториса, я давал команду приготовиться и натягивал трос. Автомоториса проходила, а вслед за ней через 20 метров двигались платформы с балластом. Как только они проходили, я молниеносно тянул провод, и мины по незаметному накату появлялись на поверхности, плотно ложась на рельсу. Нужно было действовать незаметно и быстро. Позади мне помогали тянуть трос два партизана.

Мы постоянно находились в дальних суточных дозорах, устраивали засады на немцев и полицаев и сами нередко попадали в такие же засады, но удавалось отстреляться и выбраться живым из этих передряг. Помню первую "блокаду" летом 1943 года, когда немцы загнали наш отряд в болото. Наша группа оказалась посреди топи, так неделю мы стояли по горло в болотной воде, поддерживая друг друга, а кругом рыскали немцы с полицаями, нас искали, чтобы истребить. Рядом на плаву в воде держалась раздутая туша дохлой лошади, так мы неделю ножами отрезали от этой дохлятины по кусочку, грызли эту падаль, только этим и питались все эти дни…

Ночью вышли на полотно. Под тол надо было выкопать яму в мёрзлой земле. Установили шнур длиною около 200 метров, вставили взрыватель, и уползли в сторону. Стали ждать поезд. Но партизанское чутьё подсказывало, что что-то не так. Командир принял решение идти в разведку. В то время среди партизанских отрядов существовала система паролей. Цифровой код давался на неделю. Например, если код "100", то пароль может быть "30", а отзыв - "70", но чтобы в сумме была сотня. В ходе разведки обнаружили другую группу, сказали пароль. Оказалось, что это соседний отряд тоже вышел на подрыв. Договорились, что если поезд будет идти с нашей стороны - взрываем мы, а если с их - взрывают они.

Воевать в партизанах было тяжело. Одно лишь, кажется мне, помогло выжить: упрямство. Ведь мы не только стреляли по немцам, захватывали их обозы с продовольствием, подрывали железки. В сутки нам приходилось делать длинные переходы не по одному десятку километров. И все это - по труднопроходимым болотам и лесам. Отсыпались уже у костров в деревнях, но это когда были время и возможность, что было очень редко.

Но вслед за ним в комнату зашли пять человек в красноармейских шинелях и автоматами ППШ, и на шапках у них поперек была нашита красная лента. Они спросили, кто мы и откуда, и когда услышали, что отец врач по профессии, то сразу сказали: "Вас мы берем в свой отряд!". Сказали, что они партизаны из бригады имени Сталина (сама бригада дислоцировалась в районе Воложина) и что мы должны: отец, Фима и я, прибыть на хутор в десяти километрах отсюда и ждать, пока на обратном пути, по возвращении с задания, партизаны заберут нас с собой.

Это было в конце 1941 года. Других подпольщиков я тогда лично не знал, все подполье было разбито на "тройки" и строго соблюдалась конспирация. Позже, когда я выполнил несколько заданий и заслужил полное доверие, меня связали с другими членами подполья, я знал, где находятся наши "схроны" - тайники с оружием.

Нас гоняли на работу в лес на заготовку древесины, гоняли по окрестностям на прокладку и ремонт шоссейных дорог, и всех предупредили, что если кто сбежит - в наказание будет расстреляна вся его семья. Нам ничего не давали за нашу работу и еще запретили покупать продовольствие у местных белорусов, тем самым обрекая узников гетто на голодную смерть. К месту работы мы шли строем под конвоем, десять-двенадцать километров в одну сторону.

Потом раздалась громкая команда по-немецки, генератор заработал сильнее, и мы все стали падать в яму. Видимо, я потерял сознание. Придя в себя, я не мог понять, живой я или нет... Постепенно сознание возвращалось ко мне, я понял, что придавлен человеческим телами, так как не могу пошевелиться. Я стал медленно пробиваться наверх через груду трупов, увидел над собой ночное небо, вспомнил, что когда мы падали в яму был ясный день, а сейчас - ночь. Вокруг был тишина, С большим трудом я выбрался из ямы и пополз от нее в сторону.

Каждый выход на подрыв эшелонов на железной дороге или на взрыв мостов был чреват новыми "немецкими сюрпризами", они все время как-то пытались применить какие-то уловки, чтобы снизить вероятность того, что подрывные партизанские группы смогут выполнить свое задание. Началась вырубка лесов на 100 метров от полотна в любую сторону, то подходы к путям минировали и оснащали замаскированными сигнальными пиропатронами, то впереди эшелона пустят дрезины или пустые платформы с балластом, то полностью поменяют график движения поездов, то устраивают пулеметные засады на особо уязвимых участках и перегонах.

Сначала эта рота насчитывала всего 25 человек, летом 1943 года - 45 человек, и из оружия у нас были только винтовки и один пулемет, но численность роты все время росла, и вскоре у нас появилось два пулемета МГ, винтовки СВТ и автоматы. Когда в начале сорок четвертого года наш отряд получил разрешение на организацию группы подрывников и взрывчатку для проведения диверсий на ж/д, то к нам из другой бригады прислали опытного подрывника Тамаркина, для подготовки наших минеров.

В таких случаях, для того чтобы остановить поезд на рельсах обычно делали завал или ломали рельсы. Но самое главное - старались проводить диверсии как можно дальше от населенных пунктов, потому что немцы именно на них обрушивали всю свою ярость. Ведь ожесточенность партизанской войны в Югославии я могу сравнить только с положением в Белоруссии. Судите сами, за всю войну в Югославии из шестнадцати миллионов населения погибло миллион семьсот тысяч жителей... Потому что немцы никак не могли смириться с положением, когда у них в тылу действует фактически полноценная регулярная армия, и всеми силами стремились задушить партизанское движение, что приводило к очень тяжелым ситуациям.

Мы могли отсутствовать двое, трое суток. Мы сидим, ждем. Сначала проходит дрезина, потом бронепоезд, и лишь потом идет состав. Надо успеть все сделать в этот момент, перед составом. Иначе пойдет дрезина и взорвется. Все выверять надо было. Вот и сидишь так несколько суток. Немцы очень часто меняли расписание. Но мы все высчитывали. Были даже такие случаи, что взрывали тот поезд, который шел с фронта, и он задевал встречный. Мы же спасали наших, а эти поезда увозили добро. Их тоже надо было подрывать.