Кнель Зиновий Борисович

З.К. - Я родился в 1927 году в местечке Любань, что находится на юге Полесья в Минской области, на границе с Гомельской областью. Местечко наше находилось среди болот и дороги к нему были проезжими только зимой и жарким летом, до Минска от нас было 150 километров, до ближайшей железнодорожной станции Уречье - 20 км, до Слуцка 45 - км. Мой отец Борис (Берл) Хаимович Кнель, уроженец города Глубокое, активный участник Гражданской войны появился в Любани в 1922 году, тогда он был красноармейцем в отряде ЧОН, который преследовал банду Булак-Булаховича.

Эта банда до появления красноармейцев вырезала в Любани половину евреев и всех местных коммунистов. После того как банда была разгромлена, отец демобилизовался из армии, поселился в Любани и в 1923 году женился на моей маме.

В нашей семье было пятеро детей: четыре сестры и я, единственный сын.

Отец работал конюхом в леспромхозе, а мама была домохозяйкой.

Известие о начале войны застало нас врасплох, и уже на третий день войны, после того как из района сбежали все советские и партийные работники, гражданское еврейское население пыталось уйти на восток. Мы добрались до Глуска (это примерно 45 километров от Любани), но Глуск был уже захвачен немцами.

Отец посадил нас на подводу и отправил назад, а сам примкнул к отступающей красноармейской части, сказал, что идет воевать... После войны выяснилось, что даже мобилизованные призывники из Любани не смогли выйти из "Минского котла", и только несколько человек, отправленные перегонять колхозный скот в сторону Гомеля, смогли благополучно уйти на восток, избежав окружения и гибели...

Немцы появились в Любани уже 27-го июня. Они въехали со стороны Глуска и Бобруйска, на большой скорости проследовали по улице Ленинской. Несколько мотоциклистов и бронемашины. Мы, мальчишки, сбежались посмотреть на немцев, которые, устроив привал на полчаса, снова отправились на восток, "на прощание" дав пулеметную очередь над нашими головами... Следующие пять дней в Любани никто не появлялся, ни немцы, ни выходящие из окружения красноармейские части.

А 3-го июля появились немцы на танках, бронемашинах и грузовиках, солдаты в черной и зеленой форме, стали шнырять по домам, забирать для себя яйца и сало.

На следующей день в каждый дом заходили по два немца и всех мужчин: русских, евреев, белорусов, начиная с пятнадцатилетнего возраста, стали выгонять из домов и конвоировать на центральную площадь нашего местечка. Немцы зашли и в наш дом, пошарили по всем углам и приказали мне, чтобы я выходил на улицу.

Выход из нашего дома был в большие сени, немцы на какую-то минуту еще задержались внутри, а я на улицу не вышел, затаился за дверью, которая прикрыла меня от немцев, они так и ушли, не заметив меня.

Всех любанских мужчин построили в одну колонну и погнали к песчаному карьеру, расположенному возле деревни Костюковичи. Здеь мужчин "отсортировали", русских и белорусов отпустили по домам, а евреев - 200 человек, расстреляли на месте, в карьере...

На следующий день на центральной площади был вывешен первый приказ немецкого коменданта, который предписывал евреям в течение трех дней переселиться в гетто и обязывал каждого еврея нашить на одежду желтые латы диаметром 10 сантиметров, на груди и на спине. За невыполнение приказа - расстрел... Для гетто в Любани отгородили половину улицы Мельничной, половину Ленинской, Комсомольскую улицу и Банную улицу с переулками и часть ограды гетто шла по реке Аресса. До войны мы жили на той части улицы Ленинской, которая не вошла в границы гетто, и нам пришлось в него перебираться. Мне приходилось при приближении немцев все время прятаться, так как они вместе с полицаями продолжали периодически делать облавы, вылавливать евреев-мужчин. Всех пойманных расстреливали в тот же день... Я всегда прятался под печкой, в "катухе". В Любани немцы назначили бургомистром бывшего учителя химии Сержанина, который был до войны нашим соседом, Это был образованный человек, еще в царское время закончивший университет, и в бургомистры он пошел против своей воли. Сержанин старался ничего плохо не делать евреям из гетто, в начале сорок второго года он умер от инфаркта, и вместо него немцы поставили бургомистром предателя по фамилии Галченя, а этот уже служил немцам не за страх, а за совесть.

Жена Сержанина, перед тем как евреев согнали в гетто, взяла у моей матери три чемодана с вещами "на хранение", но когда в конце сорок пятого года я приехал в Любань в отпуск из армии, то Сержанина, увидев меня, забилась в истерике и кричала мне: "Я ничего у вас не брала! Твоя мать мне ничего не давала!"... Вот такие люди...

А начальником полиции в Любани стал бывший главный бухгалтер МТС Гедранович.

Он был членом подполья и работал на партизан, поддерживал связь с партизанским командиром Брагиным, но после гибели Брагина летом 1942 года, один за другим в Любани стали "проваливаться" партизанские связные, и партизаны решили, что это "работа Гедрановича" и сами выдали его полицаям. Гедрановича арестовало гестапо, его долго пытали, издевались над ним, буквально, "на ремни" резали, Только после войны стало известно, что Гедранович умер под пытками, но никого не выдал и ничего гестаповским палачам не рассказал... После него начальником полиции стал Березовский. А полицаями в Любани служили настоящие звери, жестокие и безжалостые: Мордвилко, бывший "окруженец" Хижняк, Ременчик-"Трусик", братья Тажуны, Макейка, Марейчик, следователи полиции Романчук и Садовский, и другие палачи...

Упиваясь властью и безнаказанностью, эти звери вытворяли, что хотели.

В самом начале ноября в двухстах метрах от нашего дома они повесили двух женщин-евреек (одна из деревни Сорочи, про другую говорили, что она из Слуцка), которые шли в Любань из леса, из партизанского отряда, распространять листовки с призывом подниматься на борьбу с оккупантами. В ночь на 7-е ноября партизаны совершили налет на Любань, завязали бой с немецким гарнизоном и полицаями, но силы были неравны и партизаны были вынуждены отойти в леса. Еще шел бой, как в наш дом зашли два партизана-еврея, попросили попить воды. Я спросил у них, как можно попасть в партизаны, на что мне ответили, что сказать, где они находятся - они не имеют права, но чтобы я запомнил деревню Загалье, мол, партизаны там часто бывают. Наутро немцы с полицаями устроили очередной погром в гетто. Ходили с собаками, которые обнюхивали все углы, и я понял, что теперь меня не спасет мое убежище под печкой, выскочил из дома и стремительно пробежал две улицы к своему школьному другу Зяме Львовичу, рядом с домом которых, в сарае, находилось хорошее укрытие. Вход туда был снаружи, через будку уборной, надо было отодвинуть ящик с испражнениями в сторону, и вниз по лестнице спуститься в укрытие под сараем. Когда я непрошенным гостем появился в "схроне", то прямо свалился на голову одиннадцати мужчинам, прятавшимся в нем.

Дней через десять Зяма Львович ночью решил выбраться из убежища, но попал в ночную облаву, был схвачен и расстрелян. Остальные, которым уже было некуда идти, продолжали скрываться под сараем и родные приносили им по ночам какие-то крохи для пропитания. Третьего декабря, за день до день ликвидации Любанского гетто, сам не могу объяснить, почему именно так получилось, я вышел из убежища и отправился в дом где жила моя семья. Уходя из "схрона", я, конечно, не знал, что произойдет на следующий день, и что все десять человек, оставшихся в убежище, будут, как и все остальные евреи Любани, убиты четвертого декабря 1941 года...