Красинский Аркадий Борисович

А.К. - Родился в ноябре 1925 года в Минске. Мой отец, инвалид Первой Мировой войны, работал в инвалидной артели "Рот Фронт", а мама растила меня и младших детей, мою сестру Полину (1928 г.р.) и брата Максима (1936 г.р.). Жили мы в своем доме в Минске на Харьковской улице, на которой стоял кирпичный завод до революции принадлежавший моему деду. Отец плохо относился к коммунистам, Сталина называл не иначе, как "Усы" или "Сапоги", но когда незадолго до войны я получил повестку - вызов на экзамены в летное училище, отец ничего не сказал. 22/6/1941 я хотел пойти на церемонию открытия Комсомольского озера, но рано утром объявили о начале войны, а через считанные часы немцы стали бомбить центр города, где находился и наш дом. Эти бомбежки продолжались три дня подряд, мы уходили на открытое пространство и целый день лежали в поле, и только ночью возвращались в свой дом.

Советская власть в Минске закончилась уже на второй день войны, так как все партийное, советское и милицейское начальство сбежало из Минска на восток вскоре после объявления о начале войны. Местное население сразу бросилось грабить склады и магазины, которые уже никто не охранял. Только из ЦУМа милиция вывезла на машинах часть товаров и все вывезенное сбросили на землю в районе Юбилейной площади, оставили под охрану красноармейцев, которые разбежались после очередной бомбежки… Евреи не знали что делать, все бессовестное местное начальство смылось, приказ на эвакуацию из города отдан не был и каждый сам решал, что делать дальше. Вся моя родня жила в Минске, только два двоюродных брата - студента находились на учебе в Ленинграде. По железной дороге уехать из Минска было невозможно уже 23-го июня, и только небольшая часть еврейского населения, бросив свои дома и все добро, пешком уходила из горящего города по дороге на Борисов, в неизвестность, под аккомпанемент непрерывных бомбежек. Нам родня говорила: "Немцы хорошие культурные люди, в 1918 году когда они были в Минске, то не было погромов", и в конечном итоге наша семья решила остаться в городе. У отца было пять сестер, и все они со своими детьми также остались, и только семья маминого брата ушла на восток.

Центр Минска был фактически полностью разбомблен, и зарево пожаров поднималось над центральными кварталами, а окраины пострадали мало.

26-го июня стало тихо, евреи уже не высовывались из своих домов, а местные белорусы продолжали "пополнять запасы" с еще не разграбленных полностью складов.

28-го июня немцы вошли в город, колонна немецких войск двигалась почему-то с востока на запад, пехота сидела на танках. Я стоял возле дома и смотрел на немцев, пока один из них мне жестом, движением автомата в руках не показал, мол, проваливай. Передовые части вермахта прошли через город, не задерживаясь, а на следующий день в центре уже стояли немецкие тыловые подразделения и обозы. В первые дни немцы еще никого из евреев не трогали.

У нас рядом с домом был свой сад, скошенная трава была в копнах, и когда рядом с нами остановился немецкий обоз, то старик, наш сосед, сразу подошел к немцам и с заискивающей улыбкой говорит одному из них: " Вон, видишь, сено у жидов лежит, возьми для своих лошадей", а немец ему пальцем показывает: "Нельзя"…

12-го июля появился указ немецкого коменданта города о переселении евреев в границы гетто. За невыполнение приказа грозил расстрел на месте. На переселение дали три дня.

Наш дом находился за пределами гетто, и мы договорились с одним белорусом на Ратомской улице, что заселимся в его дом, который стоял на территории, отведенной для евреев, а взамен он забрал наш дом и дом моей тети. Всех евреев под страхом смерти обязали носить специальные круглые латы желтого цвета. Затем приказали всем мужчинам в возрасте от 16 до 60 лет явиться на "регистрацию", устроили фильтрацию, сразу отобрали несколько тысяч человек: представителей интеллигенции и бывших советских работников, и всех расстреляли их в пригороде, в Тучинке, а остальных явившихся на регистрацию - отправили погибать в лагерь для военнопленных на Широкой, где вместе с евреями находились раненые красноармейцы, которых немцы не лечили и фактически не кормили. Но некоторую часть евреев-"специалистов" вернули в гетто, так как немцы на тот момент нуждались в рабах, и те, кто вернулись в гетто, получили отсрочку от смерти, но всех мужчин обязали зарегистрироваться на бирже труда и выходить на работу. Затем начались облавы на тех кто не явился на первую регистрацию, хватали молодых мужчин, всех сгоняли в лагерь на Широкой и там истребляли. Так, в облавах, еще в августе - сентябре 1941 года, еще до проведения крупных акций по ликвидации, погибло свыше 10.000 человек.

Гетто обнесли рядами колючей проволоки, и границы гетто по периметру патрулировали полицейские и немецкие патрули. Всего в минское гетто согнали 75.000 евреев из Минска, затем пригнали еще 25.000 человек из окрестных местечек, а в ноябре сорок первого года, через несколько дней после первого крупного погрома, привезли в гетто немецких евреев, примерно 30.000 человек, которых поселили в районе Обувной, Республиканской и Сухой улиц.

Их мы называли "гамбургские евреи", они были одеты и вели себя как истинные европейцы, носили вместо "наших" желтых круглых лат в качестве опознавательных знаков шестиконечные звезды. Всех "гамбургских евреев" немцы вскоре уничтожили, я не слышал о том, что кто-то из них остался в живых…Так в середине июля в городе Минске возник настоящий кромешный ад, который назывался Минское гетто.

Г.К. - Как Вам удалось пережить крупные акции по ликвидации гетто?

А.К. - Первая крупная акция была 7/11/1941 года, зачищали улицы Немига, Республиканскую и Островского, и та часть гетто, на которой находился дом в котором мы жили, под этот погром не попала. Через две недели немцы, с помощью местных белорусских и украинских полицаев "зачистили" улицы Зеленую, Замковую, Татарскую и еще несколько прилегающих улиц.

Всех пойманных сгоняли сначала в помещения бывшей колонии НКВД на Опанской улице, и оттуда евреев гнали в колоннах на расстрел. Убивали в Тучинке, массовый расстрел из пулеметов. После двух ноябрьских акций население гетто сразу уменьшилось на 25.000 человек.

Каждая семья стала готовить для себя "схроны", тайные убежища для спасения во время облав и погромов. Мы пережили первую зиму, но в следующую акцию, 2/3/1942, литовские полицаи убили моего маленького братика и бабушку. За пару дней до этой акции по гетто пошел слух, что будет облава на молодежь, и хотя я уже был в рабочей команде, но в этот день на работу не явился, а спрятался в сарае, где в погребе был сделан "схрон", в гетто такие убежища назывались "малиной". Мы не думали, что будет массовая акция, были уверены, что все ограничится обычной облавой. Когда мы только переселились в гетто, то отец увидел на улице доктора Лившица с семьей, пять человек. Их дом был в центре Минска и сгорел дотла в первые дни войны во время бомбежки вместе со всем имуществом, и Лившиц с женой Асей, фармацевтом по специальности, с племянницей и двумя малыми детьми, бродил по гетто, не имея ни вещей, ни продуктов, ни угла. И тогда отец пожалел семью Лившица и забрал их в дом, где жила вся моя родня, где и так было негде ногу поставить. Эта семья жутко голодала, у них не было вещей для обмена на продукты у местных белорусов, и мы, как могли, делились с ними теми крохами, которые я и отец приносили из рабочей команды. Первого марта я сказал Лившицу, чтобы он спрятался в "малине", но доктор ответил мне: "Я устал прятаться. Мне надоело мучиться, я больше так жить не могу…". Утром, когда рабочие команды покинули гетто, на его территорию ворвались немцы с полицаями и стали убивать всех, кто попадался на пути.

Я слышал, как кричал мой брат, перед тем как его убили литовские полицаи в военной форме, слышал выстрелы, оборвавшие жизни моих родных…Когда на следующий день утром я вылез из "малины", то увидел, что весь наш двор завален трупами, среди которых был мой брат с простреленной головой, бабушка, и вся семья доктора Лившица. Похоронная команда гетто стала собирать трупы и отвозить на кладбище, которое находилось в 500 метрах от нашей улицы Ратомской. Трупы сбрасывали в большую яму, тела скатывались по откосу. В тот день был сильный мороз, и когда трупы бросали, то у многих убитых от удара ломались кости отмороженных за ночь рук и ног, и этот хруст костей забыть невозможно…

Я смотрел на эту могильную яму, куда только что сбросили тело моего шестилетнего братика и беззвучно плакал… Мы все были обречены, а наши дни уже сочтены…

Всю весну немцы проводили многочисленные облавы и погромы, убивая за ночь по 300-500 человек, ночью врывались в гетто, оцепляли часть какой-нибудь улицы и убивали всех до единого или сжигали живьем прямо в домах… После каждой акции границы гетто урезались.

Мама и сестра Поля погибли во время четырехдневного погрома, который начался 27-го июля. Все рабочие команды на четыре дня задержали за пределами гетто, в "русских районах", и когда 1- го августа нам разрешили войти в гетто, то все дома были забиты трупами растерзанных и расстрелянных, на улицах везде лужи запекшейся крови, все кругом было разбито и разграблено. Тех, кого не убили в этом погроме прямо на месте, согнали на Юбилейную площадь и уже оттуда на машинах - душегубках увезли в Тростянец, где трупы сбрасывали в большие ямы…