Астрахан Владимир Вениаминович

В.А. - Родился 15/8/1925 в городе Гомеле. Мой отец до революции был членом еврейской организации "Бунд", сидел в царской тюрьме, после Гражданской войны работал простым служащим, но Советская власть, в которую он так свято верил, не забыла, что отец был в "Бунде", и в 1936 году его арестовали.

Почти год отец просидел в областной тюрьме НКВД, ему "шили политику", а потом внезапно выпустили на свободу, без объяснений и извинений. Тюрьма не изменила характер отца, он по-прежнему верил советским газетам и пропаганде.

Мой старший брат Александр, 1911 г.р., инженер по образованию, служил испытателем танков на полигоне в Кубинке. В 1941 году я окончил школу-семилетку и поступил в железнодорожный техникум.

Г.К. - В Гомеле среди гражданского населения ходили разговоры о возможной войне с немцами?

В.А. - С весны 1941 года через гомельский железнодорожный узел, фактически, день и ночь, непрерывно шли на запад эшелоны с войсками и техникой, и мы понимали, что все это неспроста, но открытых обывательских разговоров, мол, война неизбежна и скоро начнется, я в своей среде не припомню. Да я и не думал об этом серьезно, занимался в авиамодельном кружке, в секции фехтования, и все будущее виделось только в радужных красках. Уже в первый день войны немецкая авиация бомбила мосты через Сож, один самолет был сбит, два раненых немецких летчика попали в плен, и машина с перевязанными пленными летчиками стояла под красноармейской охраной прямо возле нашего дома, и так я впервые увидел своими глазами "образ врага".

Но молниеносное продвижение вермахта по территории страны и отступление "непобедимой Красной Армии" было для нас полной неожиданностью, к такому развитию событий никто не был готов... Уже в начале июля население Гомеля, в основном евреи, стало массово отправляться в эвакуацию, кто как мог, кто уезжал на "товарняках", кто уходил из города пешком на восток.

Г.К. - Куда эвакуировалась Ваша семья?

В.А. - Нам повезло попасть на поезд с эвакуированными, везли в "теплушках" на юг от Гомеля, сначала на Конотоп, потом на Орел, Курск, и в итоге мы оказались в Калинине. Отсюда на пустой нефтяной барже нас отправили вниз по Волге и привезли на станцию Привольск. Начались холода, у нас с собой не было никакой теплой одежды.

В начале зимы я решил поступать в ФЗУ, и как раз мне надо было попасть в Чапаевск, получить паспорт. Уже на обратном пути я сильно обморозился в своих легких ботиночках, но меня подобрали на дороге и "сбросили" в ближайшей деревне у какого-то деда, имевшего трех сыновей. Дед занимался резьбой по дереву, я стал вырезать ложки, и у меня это так хорошо получалось, что в доме этого деда я быстро стал своим, сидел с его сыновьями за одним столом. Но отец искал меня и вскоре приехал за мной... Зимой сорок второго года я уехал в Саратов, поступил в ремесленное училище № 8, при военном заводе, где мы делали ящики для зенитных снарядов. Но долго проучиться в РУ №8 не пришлось, нашу группу разогнали по следующей причине: вечером, в общежитии, группа пьяных ребят стала кидать железными шариками от бильярда в висевшую на стене картину "Киров на субботнике", кто-то на них донес, нескольких посадили, а остальных просто выгнали из "ремеслухи".

Я с товарищами поехал в ремесленное "речное" училище в Балаково, здесь нас неплохо кормили и учили сразу по двум специальностям: столяр и рулевой, а также обучали водолазному делу. В январе 1943 года я получил повестку на армейский призыв.

Г.К. - Куда призвали?

В.А. - 23/1/1943 наша группа призывников прошла по льду Волги 23 километра до станции Вольск. Перед уходом в армию отец сказал мне на прощание: "Не подведи! Надо Родину защищать". Из военкомата нас направили в Могилевское пехотное училище, находившееся на станции Привольск, мы прибыли туда в ватниках разных цветов, и генерал-майор, начальник училища, увидев утром на плацу на нас оранжевые ватники, спросил : "Откуда, попугаи?". Нас переодели в армейское обмундирование и зачислили в курсанты. В училище я провел полтора месяца, но никаких хороших воспоминаний о Могилевском пехотном училище у меня не осталось. Командиром нашего взвода был законченный подлец, лейтенант Русаков, и все курсанты только мечтали об одном, чтобы Русакова отправили на фронт вместе с нами, а там по дороге мы его точно пристрелим. Но таких гадов, как Русаков, на фронт не посылали, такие типы всегда умели ладить с начальством и отсиделись по тылам, пока остальные погибали на передовой...

Физические нагрузки были страшными, да еще постоянные моральные измывательства со стороны офицеров, нам оставалось только стиснуть зубы и терпеть. Среди нас был один курсант Костя, еврей по национальности, сын героя Гражданской войны, который на законных основаниях хранил наградной "браунинг" своего покойного отца, так Русаков, желая отобрать у курсанта этот пистолет для себя, буквально мучил нашего товарища... Вспоминаю, как после каждых учебных стрельб, нас заставляли ползать по снегу и собирать стреляные гильзы, которые мы сдавали по счету.

Когда в марте 1943 года нашу курсантскую роту отправили из училища в Люберцы на пополнение 11-й авиадесантной бригады, то многие из нас вздохнули с облегчением.

Г.К. - Как Вы восприняли зачисление в десантную часть?

Какую боевую подготовку Вы успели пройти в 11-й авиадесантной бригаде?

В.А. - Мы не знали, куда нас направляют, и когда прибыли в воздушно-десантную бригаду, то восприняли это с пониманием. Молодым все равно, где и кем воевать, почти все мы были искренними патриотами и стремились побыстрее оказаться на фронте. Из нашей курсантской роты трех человек, включая меня, отобрали в разведроту бригады. Вся разведрота передвигалась на велосипедах, окрашенных в зеленый цвет и пронумерованных для каждого бойца. Всего в роте было 84 человека, и когда командир роты армянин Ионесян узнал, что я столяр и плотник по профессии, то поручил мне первое "боевое задание" - построить "ангар" для велосипедов.

Мы приступили к боевой подготовке, тренировались в проведении ночных вылазок, ходили по азимуту в ночном лесу. Прыжковая подготовка была более чем скромной, мы, "новички", успели сделать только по одному прыжку с аэростата с высоты 400 метров с парашютом СП-84, а так мы все время "отрабатывали приземление" - прыгали на землю с высоты второго этажа. Инструктор по укладке парашютов нам говорил: "Если неправильно уложите парашют, то пеняйте только на себя!".

Прыжок мы делали с аэростата заграждения, из гондолы. Вытяжная фала парашюта крепилась за железную трубу. Инструктор мне говорит: "Надо прыгать", а мне страшно, да еще гондолу раскачивает ветром в стороны. Инструктор говорит: "Иди ко мне", я сделал шаг вперед, и тут дно корзины подо мной раскрывается. Я падаю вниз, моментально следует хлопок - парашют раскрылся.

Учения проводились в любую погоду, нам преподавали штыковой бой и немного рукопашный бой. Десантники были вооружены только карабинами, автоматы тогда были редкостью. Кормили нас сносно, да и мы сами во время учений подбирали, что могли с подмосковных дачных огородов, но чтобы мы "не расслаблялись", нас учили, как прокормиться в лесу на "подножном корму". Как-то вместо столовой старшина привел нас к штабелю березовых полен и сказал: "В тылу врага вас никто кормить не будет" - и, показывая на березовые бревна, добавил: "Вот ваш обед на сегодня!". Оказывается, под корой березы идет слой зеленого камбия, из которого нас заставляли варить суп и потом есть этот варево... И так пару раз в неделю, пока мы не привыкли.