Белый Вилен Викторович

В.Б. - Родился в мае 1925 года в Ленинграде. Мои родители тогда учились в Ленинградском институте политпросвета, и по окончании учебы их направили на работу на Украину, в город Проскуров. Но вскоре отца забрали на партийную работу, и наша семья переехала на Дальний Восток, в приморский поселок Шкотово, где отец стал секретарем райкома. Начались гонения на "троцкистов", посадили многих партийных работников, когда-то останавливавшихся в нашем доме, и отец не стал ждать, когда за ним придут, а сам поехал в Крайком партии к первому секретарю Варейкису. Только он уехал, как к нам домой за ним явились с ордером на арест районные энкэвэдэшники. Варейкис приказал отца не трогать, и он вернулся в Шкотово только со строгим партийным выговором "за связь с троцкистами". Мой отец был идейным коммунистом, честным идеалистом, но эта история его немного сломила. Он ушел с партработы, мы переехали жить на станцию Угольная, под Владивосток, где отец работал учителем географии в школе, а мама преподавала историю. В 1938 году наша семья перебралась на Кубань в город Невинномысск, и, возможно, только этот переезд спас отца от новой волны арестов 1937-1938 годов, а так бы и до него добрались, "по старой памяти".

В Невинномысске родители работали учителями, там нас и застала война. Когда фронт приблизился к Кубани, мама с младшим братом отправились в эвакуацию в Таджикистан, а отца, не подлежавшего по возрасту армейскому призыву, еще осенью сорок первого года мобилизовали на партийную работу в Пятигорск. В 16 лет я пошел работать, ответственность за семью легла на мои плечи. Работал токарем, молотобойцем в кузнице, а потом арматурщиком на Невинномысском канале, где делали балки для строительства ДОТов. Когда немцы в 1942 году прорвали фронт и ринулись на Кавказ, я трудился трактористом в МТС села Прасковея (ныне Буденновск), таскал комбайны на сцепке. Местное начальство приказало угнать всю технику в Элисту, мы двинулись колонной, но по дороге главный инженер решил сдать всю технику немцам и приказал повернуть назад. Вернулись в Прасковею. Оттуда я отправился в Невинномысск, пошел к своему другу Радченко, узнал, что тут "под немцами" творится. Ушел в степь, несколько дней работал у станичников на полевых работах, гонял быков босиком по стерне. Решил, что любой ценой доберусь до своих. Еще будучи в Невинномысске, я забрал из своего дома отцовскую подробную карту Северного Кавказа. Шел пешком тристакилометров. Однажды на дороге меня остановили немцы из ремонтной дорожной части. Один из них сказал мне: - "Ком", сунул в руки лопату и заставил работать вместо себя. Я копаю и думаю: сейчас обыщут, найдут карту за пазухой, примут за диверсанта и расстреляют на месте. Но обошлось... Линия фронта проходила по берегу реки Малка, и к реке я вышел в районе станицы Екатеринодарская. Плавать не умел, и что я буду делать дальше, представлял смутно. В прибрежных кустах наткнулся на группу узбеков, то ли бежавших из плена, то ли "окруженцев", и примкнул к ним. Узбеки нашли дырявую, полуразбитую лодку, "законопатили" тем, что под руку попалось, все дыры, и ночью, гребя руками и обломками доски, мы поплыли к нашему "советскому берегу". Выбрались на пустынный берег и все разбрелись в поисках места для ночевки, но в хаты нас не соглашались пускать, и в итоге я заночевал в стогу сена. Утром меня разбудил человек в военной форме, им оказался оперуполномоченный НКВД по фамилии Жиров, и под дулом револьвера он отконвоировал меня в свою "контору". Когда меня привели в отдел, то я стал возмущаться: как же это так, ведь я же сам от немцев ушел?! Но разговор со мной был коротким: - "Разберемся!". Меня допросили, при этом не били и не орали, а потом посадили в подвальную камеру, где уже сидело шесть человек. На следующий день одного из арестованных, еврея по фамилии Рывкин, выпустили из-под ареста, он пошел на рынок, купил там хлеба и передал нам его через решетку. Вот этот момент запомнился, - "хлеб с воли". А на третий день немцы ворвались в станицу, охрана открыла двери камеры, и мы выскочили из подвала. Кругом стрельба. Я заметил машину - "полуторку", покидающую станицу по свободной от немцев улице, побежал за ней, схватился за борт, и красноармейцы в кузове помогли мне взобраться в машину. Оторвались от немцев, доехали до какого-то штаба, и тут опять "особисты положили на меня глаз": - "Кто такой? Как сюда попал? А, может, ты шпион?". А я стоял перед ними - худой мальчишка, голодный и уставший, в грязных лохмотьях, с ногами, сбитыми в кровь, и снова повторял: - "Я к своим шел". Отправили меня в Нальчик в проверочный фильтрационный лагерь, нас четверых "подозрительных" сопровождал один конвоир на коне.

В Нальчикском лагере собрали на проверку человек четыреста, и из них мне запомнился интеллигентный человек по фамилии Метельский, старавшийся мне помочь. Стали допрашивать, но особисты видят, что перед ними совсем пацан, на матерого агента-диверсанта не похож, что с меня взять?, и из лагеря прямиком направили в отдельную гужевую транспортную роту, находившуюся в городе Алагир. В этой роте были собраны люди всех возрастов, всего человек шестьдесят, было немного местных осетин.В задачу роты входило: доставка боеприпасов на передовую, охрана складов и перегон одичавших лошадей с пастбищ в распоряжение армии. Мне выдали винтовку без патронов, красноармейскую книжку. Никакой воинской присяги я так и не принимал. Сначала отступали вместе со всеми, а потом шли за фронтом в осеннем наступлении.

Г.К. - Что запомнилось из этого периода войны?

В.Б. - Дошли до какого-то селения, кажется, до станицы Отрадной, остановились на отдых, и тут ночью меня будят и приказывают доставить пакет в штаб фронта в населенный пункт Грушка.У меня была послушная буланая лошадка, но когда я доехал до горной речки Уруп, лошадь боялась переходить через реку, и на середине скинула меня в воду. Но я ухватился за седло и выплыл с ней на другой берег. Шел снег, дул холодный ветер, началась метель, и я, замерзая в мокром, превратившемся в ледяной панцирь обмундировании, трясся на лошади до этой Грушки, слыша вой волков совсем рядом. Иногда, именно этот момент вспоминаю...

Или вспоминаю, когда мы отступали из селения Верхний Унал, нам приказали спуститься вниз и занять оборону. В это время вдоль реки Ардон, по узкой горной дороге поднимались в горы массы людей, ехали телеги со стариками и детьми, с домашним скарбом, гнали скот, и двигаться быстро против такого потока людей было невозможно. Справа от дороги - отвесная стена, слева - пропасть, а внизу бурлит горная река Ардон. На дороге с превеликим трудом разъезжались две повозки. И немцы нещадно бомбили Алагирское ущелье, по которому двигались многие сотни людей и подвод, в том числе и повозки нашей роты. Свист бомб, крики раненых. От разрывов бомб, падавших на скалы, сверху на узкую горную дорогу летели градом осколки, камни и скальные глыбы. Кромешный ад... Мне почему-то не было страшно в эти минуты, и я, прижавшись к скале, даже спокойно сказал сам себе: - "Вот и пришла моя смерть...".

Зимой нашу роту расформировали, а личный состав передали на пополнение стрелковых частей. Я попал в 545-й стрелковый полк в 389-ю СД, и в составе этого полка прошел все наступательные бои на Кубани.

Г.К. - Почему, по Вашему мнению, многие ветераны, участвовавшие в весеннем наступлении 1943 года на Кубани, с большой неохотой вспоминают эти бои?

В.Б. - Я их очень хорошо понимаю... Зимой и весной 1943 года мы воевали в страшных условиях и несли такие ужасные потери, что если и рассказать, то люди с трудом поверят... На Тамани, в районе поселка Приморский, мы держали позиции, вырыв ямы на склонах оврага, и в снег и в дождь, экономя каждый патрон, голодая и ежечасно теряя товарищей... Разве все это можно передать словами?.. Когда отбирали в полку людей на 1-й десант на захват плацдарма, то ли в Крыму, то ли в Новороссийске, я не попал в число отобранных, то был в душе страшно этим оскорблен. А из этого десанта никто в полк живым не вернулся, потом ам сазали, что всех ребят уничтожили на немецком берегу. Чтобы вам стало ясно, какая война шла в тех краях в тот период, я вам просто расскажу, что творилось на плацдарме в Кубанском лимане. Это возле станицы Крымской. Переправиться на плацдарм было крайне сложно, немцы подпускали наши лодки на середину лимана и потом шквальным огнем пускали их на дно. Когда пришла наша очередь переправляться, то нашлось всего несколько продырявленных полуразбитых лодок, весел не было, и мы гребли досками. Нас посадили в лодку 15 человек, но плыли мы не по чистой воде, а среди трупов, которые сплошным ковром покрыли водную поверхность. Это были всплывшие тела красноармейцев, убитых ранее при форсировании лимана, и эти трупы "спрессовались" один к одному. Весь плацдарм был длиной по фронту метров 150-170, а глубиной метров 50 - 70, находился в низине, и один немецкий автоматчик или пулеметчик мог держать полностью плацдарм под контролем фланговым огнем. Окопаться мы не могли, копнешь на штык лопаты и сразу выступала вода. Немцы засели на высотках и каждое утро плацдарм сначала шерстили ружейно-пулеметным огнем, а потом к делу подключались немецкие минометы и накрывали плацдарм плотным огнем, перемещая его с левого фланга на правый и обратно. Наша артиллерия большей частью молчала, настоящей и эффективной огневой поддержки мы фактически никогда не имели. И мы, голодные, замученные, ждали, когда наступит и наша очередь умирать. Мина разорвалась прямо в моих ногах, меня контузило, забросало землей, но по какому-то необъяснимому везению даже не задело осколками. Ночью меня вывезли на лодке на наш берег, я провел в санбате трое суток, и снова вернулся на плацдарм. Немцы несколько раз предпринимали попытки мощными атаками сбросить нас с плацдарма и утопить в лимане, но мы выстояли. До сих пор не могу забыть постоянный свист немецких мин и запах горящего тола после разрыва. Остаться в живых на этом плацдарме, мало кто надеялся, но мне повезло. Как-то набирали добровольцев в разведку, я тоже вызвался, мы подползли на рассвете к немецким окопам на высотке, и тут старший группы решил повернуть назад.