Но еще до того, как советские войска на западе окончательно разгромили немцев, мы понимали, что приближается война с Японией.  В начале 1945 года мою роту выбросили на границу. Здесь мы заняли оборону на левом берегу р. Сунгача, истоком которой является озеро Ханка в своей северо-восточной части, а устьем – река Уссури. Это была пограничная река, на ее правом берегу сидели японцы. Расстояние между нами составляло 60-70 метров водной преграды, не более. Весной 1945 года начались постоянные занятия, которые продолжались до самого августа. В основном проводили марши по пересеченной местности, броски по болотам. Мы приучали солдат к такой местности, потому что на японской стороне также была точно такая же кочковатая болотистая земля. Кроме того, весной ходили на Уссури, где простояли несколько недель, здесь нас учили форсировать реку.

И вдруг раздается мощный гул с запада. Смотрим, летят пузатые бомбардировщики «Юнкерсы-88». Видимо, немцы засекли, что много наших войск зашло в лес, и решили его разбомбить. А сам лес был неширокий, до немцев от дислокации моей роты был всего-то метров 400-500, не больше, но при этом лес был длинный. Первая волна самолетов прошла параллельно нашей роте, отбомбилась, после чего самолеты развернулись и ушли, а вот вторая волна пошла по нам. И тут выяснилось, что примерно в 200 метрах от позиций батальона находятся подземные склады с боеприпасами, брошенные отступающими немцами.

Больше всего запомнилось, что у нас там была острейшая нехватка людей, потому что пока шли вперед, понесли большие потери. Например, моему взводу поручали охранять штаб полка, но по большому счету охранять было некем, потому что во взводе осталось 6-7 человек. И только когда встали в оборону получили пополнение. Но далеко не лучшее, потому что люди из освобожденных курских районов оказались совершенно неподготовленными и какие-то темные что ли. Помню, у меня на Курской дуге ординарцем был совсем молодой парнишка из этих курских, до сих пор его фамилию помню – Балаев. Так он однажды получил на меня доппаек и сам его съел. Ну, отругал его, конечно, но понятно же, что он голодный.

Но на этом поле помимо нас оказались еще и ребята из разведроты соседней дивизии. Один из них, парень постарше меня и что меня особенно удивило, он был в стальном нагрудном щитке, подполз ко мне. Только он меня перевязал, как к нам подполз и его товарищ: «Гриша, что делаешь?» - «Да вот, перевязывал лейтенанта из соседней дивизии». Но я его попросил: «Отползи от нас подальше в сторону», ведь это неправильно, что сразу три человека рядом лежат. Но он успел отползти от нас всего на пару метров, как вдруг захрипел, поджал ноги, свернулся и затих… Уж не знаю, случайная пуля его сразила или нет… Вполне возможно, что нас заметили, ведь когда человек ползет, травка-то колышется.

Воевали против нас и так называемые «смертники», камикадзе, которые никогда не сдавались в плен и бились до последнего. В полях у них были подземные коммуникации и у каждого свой отдельный лаз. Они были прикованы цепью к своим норам и обеспечены необходимым количеством патронов и провизии. При наступлении нашей пехоты они вылезали со всех щелей  и оказывали яростное сопротивление, отступать они не могли. В городах такие же смертники были на каждом втором чердаке. Они так же были прикованы цепями и, следовательно, обречены на смерть. Надо сказать, что при том шквальном огне, который нам обеспечивала наша артиллерия, эти смертники нам большого практического вреда не наносили.

Немцы предлагали нам сдаться, ибо вся крепость будет с землей смешана. Кижеватов – никакого плена, никто не уйдет. Но где-то на второй или третий день он сказал: «Женщины, выходите, потому что нам нужно воевать». Женщины взяли простыни и вышли к немцам. Где-то через полчаса приходит одна девочка, 12-13 лет. Говорит Кижеватову: «Немцы сказали, чтобы вы сейчас сдались в плен, если не сдадитесь – вся крепость будет смешана с землей». Потом ещё бои за боями…

Мы начали наступать на эти укрепления ночью. Первая атака была сделана с высокого и крутого берега реки и оказалась неудачной. Я, помню, бежал вместе с заместителем  командира нашего батальона по политчасти старшим лейтенантом Александром Ауле. Так вот, когда мы вместе бежали, он сунулся в амбразуру. И прямо у меня на глазах пуля прошла ему через глаз. И я же тогда делал ему перевязку. Немцы упорно сопротивлялись, но на третьи сутки туда мы все же ворвались. Тогда у нас много погибло человек.

Но воевали мы так, что не то что все время ходили в атаки. А иногда, бывало, пробирались просто по кустам, по кукурузным полям, которых, например, было в Смоленской области очень много. Это тоже было опасно. Бывало, идешь по кустам, как вдруг замечаешь, что на одном из кустов висит «сюрприз» - мина. Если кто-то этого не заметит, он может это зацепить и тогда будет «готов». Так что было такое, что нам давали задания м мы шли со своими подразделениями. В иной раз, бывает, идешь и видишь тяжело раненного. Он, допустим, примерно где-то метров в двадцати от тебя лежит. И тебе же кричит: «Пристрелите!» Но разве будешь в своего человека стрелять?

Завязался бой, но мы продолжали двигаться вперёд. Была ночь. Я вижу метрах в семи от меня немец пустил ракету. И я его вижу, поскольку ракета загорелась. Я стал стрелять в ракетчика. Другой немец сбоку выстрелил в меня. Одна пуля попала в приклад автомата, выбив щепу, а другая пробила мне предплечье левой руки. Я видел немца, который в меня стрелял, И он видел, что попал. Мне было невозможно дальше участвовать в бою.

Немецких радистов взяли в плен. Некоторые наши ребята немного говорили по-немецки, и мы стали их расспрашивать. Выяснилось, что немец учился на радиста три года, а я уже после войны обучался всего шесть месяцев. В конце мы спрашиваем: «А как же так у вас американская машина? Они же нам помогают». А он отвечает: «А они вам помогают и нам тоже». Это, наверно, было каким-то секретом, и об этом не говорили. Но я не ошибаюсь. Такой случай был.

«Хороший командир»? Хороший командир тот, кто залезет в душу солдата, и все его невзгоды, все его мысли изучит хорошо и постарается, ему помочь, укрепить веру, если у него горе, чтоб этот горе как-нибудь ушло от него. Вот  это «хороший командир» называется. Это тот, кто о своем солдате заботится так же, как он бы заботился, например, о своем сыне! Вот это командир называется! Я всегда знакомился со своими солдатами на отдыхе или во время передышки. На фронте кино нету, театра нету, танцев нету - в окопах сидишь. О чем-то надо с солдатами разговаривать? Вот ты их изучаешь: с какой области, кто у него дома, жена, дети, мать отец и так далее. Переписку имеет или нет, может у него какое горе… Командир должен знать солдат!

Я залез в сарай и спрятался в угол. У меня была связка гранат, я достал, решив, что если немцы придут - взорвусь. А ночью слышал, как в сарай немец приходил. С ним поляк приходил, светил ему фонарем. Корова бесилась, теленок тоже бегал. Видел меня немец или нет, или поляк, который с ним был, я не знаю, но я все время держал гранату за веревочку. А еще этот немец торкал штыком по сену. И требовал, чтобы поляк побольше светил, а то, говорил он ему, ты плохо светишь. Но, видимо, он штыком далековато от меня торкал сено, я там в самом углу сидел. Если бы он нашел меня, я бы дернул гранату и взорвался бы.

Подхожу, значит, к медсанбату, а там говорят: "Оо-оо, майора Плоома привезли мертвого." А майор Плоом был нашим командиром батальона, нашим комбатом. В общем, получилось так, что только я из пекла выбрался, так как был ранен, как он и другие уже после меня успели погибнуть. А этого Бернарда Плоома у нас звали плоомимургед почему-то. А оказывается, что к вечеру уже в тот же день батальон рассыпался, и все: батальона нашего не стало. То есть, какой-то период батальона временно не было"

Один танк противника прорвался через передний край нашей обороны и начал передвигаться в наш тыл. Срочно выслал навстречу танкам сапер для минирования местности, на направлении действий танков в наброс, кроме того приказал двум противотанковым орудиям выдвинуться на открытые позиции и поразить танки. Орудия быстро развернулись и открыли огонь. С первого выстрела один танк противника загорелся, а другой задним ходом начал отходить. Атака противника отбита и больше он не пытался наступать. Это была первая проба наших сил, способностей и победа. Для меня это было боевое крещение и удачное и запомнилось мне на всю жизнь.

Морозы сильные. Дежурить ночью тяжело. Днем один человек дежурил, а ночью обычно два. Спать хочется! У нас у каждого была винтовка. Она же длинная, с штыком, неуклюжая. Однажды я с дежурства пришел, разрядил винтовку. Почему-то мы в блиндаже их разряжали. Собираемся завтракать. День был морозный, солнечный, красивый день. Вдруг к нам в блиндаж заходят два генерала. Мы тут в своих солдатских шинелишках, сереньких, замусоленных, грязных, - окопные все. А генералы в роскошных, богатых, красивых шинелях. Жукова я сразу узнал. Второй генерал - Артемьев, командующий Московским военным округом.

Мы шли по польскому лесу. Стреляли. Немец от нас бежал. Заняли немецкую траншею. А нам кричат по-русски: «Чего вы там?! Давай сюда!»Ну мы выскочили из траншеи и не стреляя побежали туда, куда нас приглашали - вперед на запад. И вдруг по нам открыли очень плотный огонь из всех видов стрелкового оружия. Оказалось это власовцы, которые были всместе с эсэсовцами из дивизии «Мертвая голова». Мы растерялись. Кто убит, кто ранен. Мы с пулеметом прыгнули в какой-то окоп. Открыли огонь. Я все патроны из двух подсумков расстрелял. Остались только в вещмешке. В это время в окоп влетела граната. Я молодой – выскочил, первый номер, старик, лет 35 не успел.

Зима в 1944 году была суровой. Я дежурил на НП, ветер задувал снегом в амбразуру, я продрог и решил почистить снег лопатой, вылез на бруствер и вдруг увидел двигающуюся ко мне с нашей стороны фигуру в белом маскхалате. Не узнать её было невозможно. Это был лектор политотдела, любивший по ночам проверять бдительность часовых. Его все терпеть не могли. Когда он приблизился метра на два, я обледенелой лопатой хотел сильно ударить его по голове, но удар пришёлся по плечу. Он тут же закричал, что я напал на советского офицера и за это пойду в штрафбат. Он, видимо, жаловался, но ко мне никто не обращался.

Отступали в сторону Алексеевки, что в Белгородской области, тут вдруг слух: "В Алексеевке уже неделю как немцы…" Уже после войны я читал, что 7 июля немцы взяли правобережную часть Воронежа и по правой стороне Дона отрезали весь Юго-Западный Фронт. Тут уже окончательно началась неразбериха, никто не командовал… Вдруг один лейтенант говорит: "Зачем нам на север идти? Давайте лучше на восток". С ним набралось человек сто и я с ними. Пошли, но там как. Если по пути развилка, одни говорят так лучше идти, другие так. Так и разбивались - половина, половина, половина, пока мы не остались вдвоем с Володей Пермяковым из Саратовской области. Он учился в 9-й эскадрилье, а я в 5-й.

Когда вернулся, но уже вместе с солдатами в сарай, подошел сзади к капитану, достал пистолет из кобуры и сказал: "Товарищ капитан, вы арестованы! Не рыпаться! А теперь вы собирайтесь пошли в штаб". И действительно, выяснилось, что этот капитан целых полтора года проходил обучение у немцев в школе и был заброшен к нам в тыл к шпион. И он нам тогда же рассказал: "Завтра или послезавтра придут к вам в тыл двое наших: один в форме старшины, а другой - просто солдат. Это будет между полками 10-24 и 12-78". Мы две ночи сидели в указанном месте в засаде и их караулили. Ничего не вышло! А потом, когда начали проечывание местности делать, вдруг заметили неподалку огонек.

Там, под Великими Луками, тогда погибло много наших солдат. Нас разбили, погибло больше половины. Мы же в бою ни разу не были, можно сказать, в первый раз пошли в бой. Что мы знали об этом? Только то, что нас все время готовили и готовили. А как? А там как немцы открыли минометный огонь! Состояние такое, что даже не знаешь, куда и бежать. Меня осколком ранило, потом я попал в медсанбат, а оттуда в госпиталь в город Торопец, это там же, в Псковской области.