Евдокимов Владимир Тимофеевич

- Я родился 14 августа 1923 года, в деревне Пичулево Северского района Псковской области, в крестьянской семье. Семья была небогатой. В 30-е годы мои родители вступили в колхоз, - колхоз тоже был очень бедным, почти нищим. Когда мне исполнилось 7 лет, я пошел в первый класс. В 3-4 километрах, от деревни, где я родился, находилась и сейчас находится деревня Борисинки. Там была школа, и вот в этих Борисинках я окончил семилетку.

Окончив семилетку в 38 году, я приехал в Москву на Старый Арбат, в дом 35 напротив театра Вахтангова. Приехал я к дяде моей мамы Дарьи Сергеевны, Петру Сидоровичу Космачеву. Он был личным шофером Ленина, как и Гиль. Два личных шофера было у Владимира Ильича: Гиль и Петр Сергеевич Космачев. Дядя Петя был беспартийным, - но человеком, преданным революции. В Москве каждому шоферу, дали в Кремле по роскошной трехкомнатной квартире. Мама туда, к дяде Пете в Кремль, приезжала по-моему в год убийства Кирова. Все восхищалась. После своего бедного крестьянского дома - какая богатая квартира у дяди, как дворец. И вот он там жил с 1918 года до 1938-го. Когда Ленин умер, он возил других членов правительства, в том числе и Сталина. Но больше всего, как он говорил, возил Надежду Константиновну Крупскую, жену Ленина. Ну а потом, когда Сталин уже начал чистить Кремль от приближенных Ленина, - ну и мелкую сошку оттуда… И вот, дядю переселили на Старый Арбат в 35 дом, в квартиру Томского. Это была большая 4-комнатная квартира, и в ней ему дали большую комнату, метров 40. Он жил там вместе с женой. В другой комнате жил Степанов, тоже шофер, работник Кремля. В третьей комнате жила Дарья Бородина домработница Микояна. Она у Анастаса вырастила всех его детей, в том числе и генерал-лейтенанта и Героя Советского Союза Степана Микояна. И в маленькой 9-метровой комнатушке жил один мальчик, Витя Королев. Когда я приехал, он был старше меня года на 3-4. Родителей его я не встречал. Однажды его спросил: «Витя, где твои родители?» Он сказал, что отец был заместителем коменданта Кремля, расстрелян. Мать осуждена, в заключении.

Я поступил в Московский сварочный техникум на Сретенке. Война меня застала в Луганске, на паровозостроительном заводе, где мы проходили практику. Я помню, как митинг проводили, слушали выступление Молотова по случаю этой трагедии, начала войны. Я вернулся в Москву, а в июле месяце меня вызвали в райком комсомола. Секретарь сказал, что создается Московский комсомольско-молодежный противопожарный полк для борьбы с зажигательными бомбами. Полк был сформирован из мальчишек, студентов, молодых рабочих. Сначала численность полка была 5 тысяч человек, и он состоял из 16 рот, а роты состояли из взводов. Наш взвод охранял район на Домняковке. Тогда же все школы были свободны, - дети выселены и эвакуированы. На Домняковке была музыкальная школа, и в ней мы размещались, были на казарменном положении. Во время обстрела осколки градом стучали по крыше. В первую ночь на крышах некоторые бойцы были ранены. В следующий налет, мы на чердаках дежурили. В один из ночных налетов, я чуть не погиб, охраняя эту школу. Фугасная бомба попала в находившиеся рядом Спасские казармы. Я внизу стоял. Одна половинка двери была открыта. Хорошо, что я стоял у другой половинки, - взрывной волной со страшной силой дверь грохнуло. Окна все выбило, фуражку у меня сорвало с головы куда-то там. Едва нашел в темноте!

Вскоре меня направили в истребительный батальон Ростокинского района. Нас разместили на территории бывшей сельскохозяйственной выставки, и мы там учились бросать противотанковые гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Но должен сказать, что из окопа далеко противотанковую гранату, конечно, не бросишь. Она два килограмма – попробуй! Ну, максимум на 15 метров. Это надо быть сильным мальчишкой. Ну а бутылки эти - очень неэффективное средство. Пол-литра или литр специальной горючей жидкости. Запал как карандаш, резиночкой прикреплен.

Однажды мы пришли в столовую на этой выставке, покушали, - наша рота человек 100 или больше была. Вышли, отошли, наверное, метров на 100-150 от столовой, - и прямое попадание бомбы в эту столовую, где мы обедали. К счастью, все бойцы остались живы, - а обслуживающий персонал весь погиб. Но должен сказать, что во время налетов фашистской авиации летом и осенью 41 года я ни разу в укрытиях не был. Ни в метро, ни в бомбоубежищах.

- А.Д. - Вот многие говорят, «ракетчики» были. Вам не встречались?

- Я не видел. Был очень строгий режим: если окно не зашторено, просвечивает, - приходили, звонили. Очень строго было! А если объявлена тревога, то сирены ревут, по радио «Граждане, воздушная тревога!» Все это противно… После этого на улицах чисто. Мы ходили, патрулировали, - ни одного человека нигде.

16 октября пришлось Москве пережить, по сути дела, большую панику. По радио объявили, что метро не работает, закрыто. Немцы близко к Москве подошли где-то в районе Химок. В этот день государственные учреждения эвакуировались из Москвы. С Казанского вокзала эвакуировался один из эшелонов Госплана. Жена Петра Сидоровича дала мне тяжелый рюкзак, - с пуд, наверное, - передать некоему Сергею Никитину. Я пешком со Старого Арбата пошел на вокзал. Нашел этого человека, а он отказался брать рюкзак, и я обратно вынужден был пешком идти. Вся Комсомольская площадь была заполнена машинами. Ну, думаю, такси возьму рублей за пять. Ни фига! Уже дерут огромные суммы! Прочел объявление: «Москва на осадном положении. Трусов и паникеров расстреливаем на месте». Мы читали, - аж дрожь брала…

В октябре 41-го в Москве решили создать четыре дивизии народного ополчения, в дополнение к созданным летом и погибшим под Вязьмой. Я оказался в 4-ой коммунистической дивизия Московского народного ополчения. В неё подскребали и истребительные рабочие батальоны, и рабочие роты. Все, что можно - в нашу дивизию. Сформировали. Мы располагались в Серебряном бору, на даче Хрущева. Вскоре нашу дивизию включили в состав 16-й Армии.

Так как у меня был высокий рост и 3 курса образования, меня зачислили пулеметчиком станкового пулемета «Максим». Пять или шесть человек расчет был. Я сначала вторым номером был, а потом приходилось и первым быть. Весь расчет мог стрелять, не только первый номер. Ну, там несложно. Рукоятки эти, нажал и «тра-та-та». Зимой сложность была в том, что вода замерзала - ствол не двигается. Антифриз-то потом появился. Еще Сальник надо было перематывать. Туго намотал – не двигается, слабо – протекает. Довольно несовершенный вид оружия был. А у немцев пулеметы с воздушным охлаждением и металлической лентой. А эта матерчатая лента на 250 патронов отсыреет, - и потом не входит в гнездо. Так специально такие расправители гладкие были. Вот вставляешь и крутишь, расширяешь эту материю. И потом туда патрон. Это ж медленно все! Никаких машинок дя набивания не было! Естественно случались перекосы.