Филин Владимир Степанович

Я родился 21 января 1927 года в Калужской области. Ульяновский район, деревня Укольцы.

Расскажите, пожалуйста, о жизни вашей семьи до войны.

Жили мы большой семьей - 9 человек: бабушка, папа, мама и шестеро детей, три мальчика и три девочки. Имели немного своей земли, смутно помню серую лошадь, жеребенка, корову, деревянный амбар, новый сарай, две хаты. Но жили мы очень тяжело, поэтому вначале 30-х годов родители и еще ряд семей приняли решение переехать в Сибирь. Потому что там и земли значительно лучше и огороды выделялись по 50 соток.

Приехали в Новосибирскую область и по первости устроились в селе Количкино, но после того как в первый же год случился неурожай, мы переехали в деревню Жарково, и вот там я и вырос. Из-за всех этих неурядиц с переездом только в 10 лет пошел учиться в школу. Но я же был самым старшим из детей, и нужно было помогать родителям, так что фактически учиться мне не пришлось. Зимы там суровые и длинные, а как ходить в школу, если зимней обувки и одежки нет? Как самого старшего только меня и одевали, а на всех остальных всего одна фуфайка… К тому же в школе даже писать было не на чем, так в лесу драли бересту на ней и писали…

А как нам пришлось голодать… Ведь приезжали из района, и выгребали все подчистую… Даже картошку и капусту забирали. Если имел курицу, сдай яйцо, если есть живность, сдай мясо… До того нас довели, что ничего не имели. Все что нам полагалось на трудодень в колхозе - немного зерна, только этим и жили… И давали какую-то похлебку, когда начиналась посевная. Я ведь с 13 лет уже пахал землю… И все время с малых лет в поле, в поле, в поле… Фактически работали не уходя с поля. Там стоял домик, переночевали, и в 4 часа утра опять вперед… А ведь никакой техники не было, вначале на лошадях пахали, и только потом появились гусеничные трактора. Так что словами не передать, как мы тяжело жили… Мне как пахарю на весь день выдавали 500 граммов хлеба, так я себе кусочек отрежу, а остальное несу семье… А могли выдать не хлеб, а полкилограмма зерна, часто сырого, которое еще нужно было где-то перемолоть. Вот так и жили. Тяжело, очень тяжело, но все равно я не помню, чтобы родители жалели о своем переезде в Сибирь.

Как вы узнали, что началась война?

В нашей деревне радио не было, видимо кто-то приехал из районного центра Кривошеино и сообщил. Женщины, конечно, сразу заплакали, за ними дети… И сразу пошли повестки. Отца вначале тоже призвали, но он тяжело болел туберкулезом, поэтому через какое-то время его комиссовали, и он вернулся домой.

Вскоре из мужиков остался только 1925-26 год. Работать и так некому, а тут еще на последних оставшихся лошадей начали накладывать карантин. По какой-то непонятной причине лошадей браковали, а потом убивали и сжигали. Но люди считали, что это настоящее предательство, ведь на них вполне можно было бы работать. Помню, с какой болью мы смотрели на костер, в котором сжигали трупы лошадей и не понимали, зачем это делается…

И вот после этого стало совсем тяжко. Работать не на чем и некому, а у нас еще и беда случилась - слег отец, и в нашей семье работали только мы с мамой. Я не мог думать ни о чем: ни об учебе, ни о фронте, ведь в такой ситуации разве я мог бросить семью? Только работа, работа и работа… Летом в поле, а всю зиму возил сено со стогов на колхозную ферму, каждый божий день. Мороз не мороз, а коровам нужно было обязательно привезти сено.

И почти ничего не знали, что творится на фронте, ведь ни радио, ни телевидения… Простые люди ничего не знали, причем у меня сложилось такое ощущение, что это делалось сознательно. Помню, у нас вернулся один без руки. Я к нему пошел, думал, он расскажет, как воевал, какие подвиги совершил, а, оказывается, их эшелон по дороге на фронт попал под бомбежку, его ранило, и он даже и не повоевал… Вообще, деревня была большая, около ста дворов, и на войну ушло много мужчин, а вернулись из них единицы… Например, я помню, что из ребят 1924-25 годов только двое и вернулись…

А вас самого когда призвали?

Где-то в конце октября 1944 года. Вначале всю нашу команду направили в Бердск, где в 213-м запасном полку мы проходили начальную подготовку: учились стрелять, окапываться. Хотя меня еще до призыва учили на простого стрелка. Помню, как мать плакала, потому что и так работать некому, а меня еще и отвлекают. А потом меня направили в соседнее село за 50 километров, и там месяца полтора учили на снайпера. Так что основы военной подготовки я получил. Но зато в запасном полку кормили так плохо, что мы ходили и собирали на помойках испорченную картошку…

В Бердске мы пробыли до июня 45-го, но несколько раз нас поднимали по тревоге. Сидели уже в эшелоне, но всякий раз получали команду: "Отбой!" В такой же ситуации, кстати, мы и узнали о Победе. Сидели уже полностью готовые к отправке, ждали эшелона, и тут старшина как закричал: "Конец войне!" А в третий раз думали, что точно отправят на запад, а нас потянули на восток и мы сразу поняли, что нас направят воевать против Японии. Привезли в Читу, откуда мы пешком дошли до Улан-Батора. Там была формировка частей, и я попал в 56-й Гвардейский стрелковый полк 19-й Гвардейской стрелковой дивизии, которая входила в состав 39-й Армии.

И пошли на фронт своим ходом. Где-то с неделю шли, и помню, что этот переход нам дался очень тяжело. Во-первых, жара, солнце в зените, нестерпимо хочется пить, а воды нет. Кругом одна пустыня, и только монголы нас сопровождали.

Но все-таки дошли до Маньчжурии и сразу вступили в бой. Помню там протекала небольшая речка, стояли какие-то домишки и только привезли хороший обед, как с высотки нас стали буквально поливать из пулеметов. Вначале послали туда разведку, но никто не вернулся. И тогда мы россыпью пошли вперед, но откатились назад потеряв 26 человек. Но тут подошли "Катюши", дали залп, и мы сразу взяли эту высоту. Правда, в этом бою я даже пострелять не успел, потому что впереди ничего не было видно.

А потом нам пришлось переходить Большой Хинган. Причем старались двигаться максимально быстро, чтобы японцы не успели закрепиться и не смогли нам оказать серьезное сопротивление. Поэтому почти не спали, нас все гнали и гнали вперед. У нас с собой не было ничего лишнего: ни воды, ни хлеба, только боеприпасы везли на повозках. Запомнилось еще, что я умудрился свою винтовку сломать. Когда ночью шел и держался за повозку, то от усталости заснул прямо на ходу, выронил ее, и она попала под колесо. Командир меня, конечно, поругал, и взамен ее мне выдали ручной пулемет.

И за все время перехода ни капли дождя. Наши гимнастерки до того просолились, что мы все их повыбрасывали и почти все переоделись в японскую форму, которую снимали с пленных. Например, на мне все было японское: и штаны и гимнастерка. Вернее не гимнастерка, а скорее пиджачок. В целом форма у них была нормальная, но в ней нам было жарковато - уж больно теплая. Но это и понятно, они ведь настраивались воевать в Сибири и шили ее с расчетом на наш суровый климат. И даже ботинки на мне были трофейные, свои то я совсем разбил, там же сплошные камни, поэтому пришлось переобуться. Но у японцев ножки то маленькие, и я в их ботинках ноги себе попортил изрядно. А что делать, если мои просто развалились?! Но хорошо хоть, что во время перехода боев больше не было, а лишь небольшие стычки. Правда, пока дошли до Харбина, были случаи, когда убивали наших часовых. Вообще, бросалось в глаза, что японцы были как фанатики. Чтобы не сдаваться в плен на штыки сами ложились, ну как это… Хотя к пленным было полное уважение, а командирам даже разрешили оставить у себя холодное оружие.