Гордов Василий Александрович

Родился я 21 октября 1924-го года в деревне Чернышовка, что в Липецкой области. Мои родители были крестьянами, а потом стали колхозниками. Отец - Александр Иванович Гордов, мать - Мария Филипповна. У меня было шесть сестёр, а я был единственным мальчиком в семье.

Жили мы трудно в сравнении с нынешним временем. Я с восьми-девяти лет работал в колхозе во время летних каникул. Когда шла жатва, подвозил женщинам воду в бочке, снопы возил на телеге.

В нашей деревне была только начальная школа. А после четвёртого класса мы уже ходили в соседнюю деревню Сезеново, там мы занимались с пятого по седьмой класс. До Сезенова нужно было пройти три километра, и мы туда ходили пешком в любую погоду, в любой мороз, в пургу.

Помню, как-то раз мать положила мои валенки подсушить в русскую печь и не доглядела за ними. Один валенок подгорел. Стала мать подбирать мне обувь из того, что носили сёстры. В результате пошёл я в школу в одном чёрном и в одном белом валенке. Но никто из одноклассников даже не посмеялся над этим. Все жили одинаково бедно.

Начало войны я хорошо помню. В этот день, 22 июня, мы, закончив девятый класс, возвращались из села Ольховское. Там была десятилетка, в которую мы ходили после седьмого класса. Все шли радостные, потому что закончили учебный год, впереди каникулы. И вдруг приходим в родную Чернышовку, в деревне шум, вой, крики, паника, женщины плачут: Мне даже показалось, что солнце как-то не так светит, собаки по-новому воют.

Как вспомню это сейчас, так мурашки по коже. А тогда какое-то недопонимание было. Услышал, что война, что немцы напали: А мы ведь о войне только по фильмам знали. Нас патриотами воспитывали, и я думал, что война, это, значит, мы сразу врага побеждать начнём. А тут вдруг взрослые в шоке, плачут.

Моего отца сразу призвали. Он был инвалидом после гражданской войны, так его не в армию, а на военный завод отправили. Мне и моим друзьям было по 15-16 лет, и у всех нас отцов и старших братьев в армию забрали. Мы старались понять, что происходит, и я с мальчишками из нашей деревни в первые же военные дни пошёл в райцентр, чтобы посмотреть фильм "Истребители". Нам пришлось пятнадцать километров пройти пешком! Но фильм оказался замечательным, после этого мы все решили, что станем лётчиками и, если война не успеет закончиться, будем сбивать немецкие самолёты.

Конечно, мы рвались в бой. И уже в конце июня нам сообщили о призыве ЦК ВЛКСМ рыть оборонительные сооружения для защиты Смоленска. А мы ж комсомольцы, нам только скажи! 2 июля мы с песнями, радостные, прибыли эшелоном на станцию Куприно. Нам перед этим сказали взять с собой на три дня хлеба, яиц, картошки. И мы все, девчонки и мальчишки, ехали с котомками за плечами, со своими лопатами. Каждый был полон гордости, что поможет Родине. Призыв был по всем центральным областям. 150 тысяч комсомольцев отправились в Смоленскую область рыть оборонительные сооружения.

Наша группа была высажена на станции возле деревни Ермаки. Нам предстояло рыть противотанковые рвы. Всем этим руководили офицеры из инженерных войск. Когда мы выгрузились на станции, они, видя наш излишне бодрый настрой, сказали с невесёлыми ухмылками, что ночью нам покажут кино.

Мы не поняли, обрадовались. А кино оказалось бомбардировкой. Мы в лесу расположились, и ночью немецкие бомбардировщики как начали летать, сбрасывать бомбы. Девчонки плакали, кричали: "Мама!". В итоге убитых не было, но раненые были.

Тем не менее, утром мы начали рыть рвы. И рыли с песнями, несмотря на ночную бомбардировку. Правда, потом появились немецкие истребители. Они начали вести по нам огонь на бреющем полёте. Тут поднялся крик, шум, паника. Одни бежали в разные стороны, другие в уже вырытых рвах прятались, лопатами закрывались. Страшно было. Но мальчишкой это больше как игру воспринимаешь, не понимаешь, что можешь умереть по-настоящему. Однако тут у нас уже появились не только раненые, но и первые убитые. Но, к счастью, из нашей деревни все остались целы, даже ранен никто не был.

После авианалёта мы продолжили рыть рвы. В конечном итоге нам, всем направленным под Смоленск комсомольцам, удалось в общей сложности вырыть 650 километров противотанковых рвов. Конечно, это при дальнейшей обороне Смоленска какую-то роль сыграло. Другое дело, что мы не успели всё вырыть, что должны были. Немец стал к Смоленску подходить, и нам приказали спешно возвращаться домой.

Такой хаос начался: крики, паника, давка. Кто-то успел на автобусах уехать, остальные пешком уходили. Нас из деревни было семь человек, две девочки и пять мальчиков. Нам от Смоленска в Липецкую область пришлось пешком 750 километров пройти. Это вдоль деревень, огородов. Где-то просили еду, где-то сами находили. Примерно в середине пути мы заспорили, каким маршрутом двигаться дальше, и на две группы разбились - в одной три, в другой четыре человека. В итоге та группа, в который был я, добралась до Чернышовки дней за сорок, а другая группа - за два месяца. Но, так или иначе, мы все дошли до деревни. Конечно, после такого уже не по фильмам о войне судили, начали понимать.

М.С.: - Когда Вас призвали в армию?

В.Г.: - В армию меня призвали в августе 1942-го. Так и не дали окончить 10-й класс, потому что немцы были уже в 30 километрах от нашей деревни. Соответственно, экзамены за 10-й класс я сдавал после войны, уже будучи офицером. Но не буду забегать вперёд.

Немец подходил к нашей деревне, и нас, взрослых парней, забрали оттуда, чтобы мы немцам не достались. Призвали в армию. Я был направлен в Тамбовское пехотно-пулемётное училище. Там нас готовили на офицеров, командиров пехотных взводов. Конечно, и муштра была. Вскоре мы замок станкового пулемёта (а он очень сложный) с закрытыми глазами разбирали и собирали. До автоматизма всё было доведено. То есть подготовка была сильнейшая. А вот питание неважное. Конечно, по военным меркам оно было неплохим. На первое - суп гороховый, на второе - каша перловая, по 500 грамм хлеба каждому из нас выдавали. Но мы-то привыкли в деревне, что у нас и картошка, и яйца, и молоко, и сало, да ещё и хлеба вдоволь. В училище уже пришлось пояса затянуть, но мы из-за этого не сильно переживали.

Однако доучиться нам не довелось. На Западном фронте сложилась тяжёлая обстановка и нас, курсантов, по приказу Сталина всего за пару месяцев до окончания учёбы направили рядовыми в действующую армию. Кого куда распределили. Я попал в пулемётный взвод 20-го гвардейского стрелкового полка 29-й гвардейской стрелковой дивизии.

У нас были станковые пулемёты "Максим". Хорошее оружие, прославившееся ещё в гражданскую войну, с ним мы и немцам жару давали! Но, конечно, пулемёт "Максим" всё-таки был несколько устаревшим к тому времени. Помню, у нас матерчатые пулемётные ленты были. Они делались из какого-то материла типа брезента. И чуть снежок попадёт, лента подмочится, уже патрон мог стать на перекос, и пулемёт прекращал стрелять. А представьте, если ты в это время немецкую атаку отражаешь. Там же нужно стрелять безостановочно! В таких случаях третьему номеру пулемётного расчёта, то есть заправщику ленты, приходилось вставать в полный рост, открывать пулемётный замок и поправлять ленту. И всё это под вражеским огнём! Конечно, это серьёзный недостаток.

Вот у немцев уже пулемёты в основном более современные были, да и ленты у них были металлические, там патрон на перекос не становился. У нас потом тоже металлические ленты появились, но до этого с матерчатыми лентами мы горя успели хлебнуть. А ведь мелочь, казалось бы:

Второй серьёзный недостаток "Максима" - значительный вес: более 40 килограмм вместе со станком и водой. Причём один станок весил 16 килограмм, и это ещё облегчённый вариант станка. Ох, и пришлось мне его натягаться, пока я был вторым номером расчёта! А тот же немецкий пулемёт "МГ" весил чуть больше 10 килограмм. Вот и сравнивайте. Но зато на пулемёте "Максим" был бронещит, за которым во время стрельбы первый и второй номер расчёта прекрасно укрывались от пуль противника. А третий номер сидел слева от пулемёта и укрывался за магазином с пулемётными лентами. Это был такой металлический ящик зелёного цвета, в него три ленты помещалось по 250 патронов в каждой.