Левин Михаил Борисович

М.Л. - Родился 5/6/1924 в селе Сахновщина Полтавской области в семье столяра.

В конце двадцатых годов наша семья перебралась жить в город Славянск, но вскоре мы уехали в Крым, в Красногвардейский район, где поселились в еврейском колхозе "Новая жизнь". Отец работал в колхозе плотником и столяром.

В нашей семье было пятеро детей: три брата и две младшие сестренки. Старший брат, Матвей, был с 1918 г.р., в 1939 году его призвали в армию, он служил в артиллерии на западной границе и погиб в сорок первом. До начала войны я успел закончить только шесть неполных классов сельской школы, два года учебы я пропустил из-за переездов.

В свои 17 лет я был физически крепким здоровым парнем, в школе стрелял лучше всех из винтовки, имел значок "Ворошиловский стрелок".

В начале войны отца забрали в армию, но из-за пожилого возраста направили в рабочий батальон, и только после войны я узнал, что он служил в мостостроительном батальоне, был тяжело ранен при бомбежке и умер от ран в госпитале под Ленинградом. Когда я уже был на фронте, то в далеком узбекском городе Самарканде умерла в эвакуации моя мама, и младших сестренок власти отдали в детский дом.

Г.К. - Летом сорок первого эвакуация из Крыма была организованной или стихийной?

М.Л. - За весь Крым не скажу. Никого к эвакуации конкретно в нашем колхозе насильно не принуждали, кто хотел остаться, тех не трогали, и каждый решал сам, какой ему сделать выбор. Наша семья оказалась на Кубани, в Ладовском районе, где еврейских колхозников и других беженцев из Крыма разместили сначала в станичной школе, а позже расселили по пустующим домам. Когда в начале 1942 года наши войска отбили Керченский полуостров, некоторые беженцы решили вернуться в Крым, так, например, сестра моего отца, муж которой, пулеметчик Гольдман уже погиб на фронте, взяла своих детей и в феврале вернулась в Керчь, где их ожидала гибель от немецких рук после повторного майского захвата Керчи частями Майнштейна.

Г.К. - Когда Вас призвали?

М.Л. - 5/6/1942 , в день моего восемнадцатилетия. Я еще до призыва многократно бегал в военкомат, уговаривал, чтобы меня забрали добровольцем, но военком был непреклонен, парней младше 18 лет не призывал. Направили меня после призыва в Винницкое пехотное училище. Часть училища находилась в Краснодаре, часть в Тбилиси.

В мой набор в училище отобрали 1500 крепких и рослых молодых ребят, но мы не проучились и двух месяцев, как в составе курсантского полка оказались на передовой. Ночью подняли по тревоге, выдали сухой паек и в срочном порядке бросили на фронт. Мы, курсанты ВПУ, даже не имели красноармейских книжек или других удостоверений личности. Меня определили в роту ПТР, и так, пэтээровцем, я воевал до лета 1943 года.

Г.К. - Где пришлось повоевать в сорок втором году?

М.Л. - Сначала мы участвовали в летних боях в Сальских степях, а позже остатки училища были переброшены на Кавказ, нас отправили в Тбилиси, вроде как доучиваться, но уже через несколько дней я со своими товарищами снова очутился на передовой, на фронте, и после боев под Орджоникидзе, я оказался в уже 11-й гв. кавалерийской дивизии, прошел с нею с боями всю Кубань, но после второго ранения я попал в пехоту, в 1179 стрелковый полк 347-й стрелковой дивизии, в которой провоевал до конца войны. Дивизией командовал генерал-майор Юхимчук.

Г.К. - По записи в Вашей орденской книжке Вы еще в 1942 году дважды были награждены орденом Отечественной войны. Орден только был недавно учрежден, награждали им в сорок втором году очень редко, а у Вас оба орденских номера из первых десяти тысяч. За что заслужили эти ордена?

М.Л. - За подбитые танки. Первый танк мне удалось уничтожить еще в сальских степях. Ночью наша курсантская рота ПТР получила приказ окопаться на нейтральной полосе. На рассвете, внезапно, с фланга появились немецкие танки, мгновенно прошли до позиций роты и стали утюжить наши окопы, смешивать все живое с землей, и вся рота был уничтожена за считанные минуты. Наш окопчик засыпало, ПТР покорежило, но я со вторым номером Васей Мясоедовым смогли уцелеть. Немецкие танки ушли назад, на исходные позиции, только один танк стоял на "нейтралке", видимо, в передовом дозоре, метрах в пятидесяти от нас. Мы прятались в окопе до наступления сумерек, потом выползли наверх. Я решил поджечь этот танк любой ценой, но у нас не было противотанковых гранат или бутылок с "горючкой". И тут возникла одна авантюрная идея. Подползли к танку, люки закрыты. На моторной части стояли два бака с бензином. Мы с Васей быстро собрали сухой курай, кинули его охапкой прямо на баки и подожгли. Сами изготовились добивать экипаж, ждали, когда немцы начнут выскакивать из горящего танка... Так этот танк мы сожгли, и ночью выползли к своим. Из всего курсантского батальона после сальских боев осталось в строю всего семь человек...

Еще два немецких танка я сжег из ПТР под Орджоникидзе. Немцы решили нас обмануть, началась танковая атака, и вдруг командиры заметили, что на башнях танков нарисованы красные звезды и лозунги "Смерть немецким оккупантам", а танки не наши, "трофейные", а чисто немецкие. В наших рядах появилось замешательство, а вдруг по своим ударим? Но командиры быстро разобрались, что это "фальшивка", на немецкую уловку не купились, и когда танки подошли поближе, мы открыли огонь, и мне повезло подбить танки. Ордена Отечественной Войны тогда были большой редкостью, и многие бойцы приходили в мою роту просто из любопытства, посмотреть на них.

Г.К. - Как простые красноармейцы относились к тому, что попали служить в роту ПТР?

М.Л. - Когда отправляли курсантов на фронт, то нам выделили всего два дня на изучение противотанкового ружья ПТРД и прочую подготовку. "Дегтяревский" ПТР был простым и надежным, пробивал лобовую броню толщиной до 40 мм. По молодости лет мы не сетовали, что помимо своего обычного снаряжения, приходилось таскать двухметровое противотанковое ружье, весом почти в двадцать килограмм, здоровье на это у нас было.

Из ПТРД можно было не только уничтожить танк или БТР, но и сбить самолет.

Например, летом сорок второго, наш курсант, польский еврей по фамилии Лях, сбил из ПТР немецкий самолет-разведчик "раму", мы бросились его обнимать, а еще через час Лях погиб... А как относились бойцы к тому, что попали в пэтээровцы? - в сорок втором году это считалось равносильно самоубийству. Стопроцентная смерть.

Артиллерии не хватало, расчеты ПТР постоянно выдвигались вперед: или в первую линию траншей, или на нейтральную полосу и первыми вступали в бой. Весной сорок третьего, уже после второго ранения, я решил, что не хочу больше воевать пэтээровцем, и когда с маршевой ротой вернулся на передовую, и "покупатели" стали набирать к себе людей из пополнения, то сразу вышел на призыв: "Пехота, выходи!", предпочитая любую другую фронтовую долю и другую смерть, только бы быть подальше от этого надоевшего противотанкового ружья.

В конце войны в стрелковых ротах уже почти не встречались ПТРы, а в каждом полку уже была не рота противотанковых ружей, а всего лишь отдельный взвод, поскольку эффективность ПТР в борьбе с новыми образцами немецких танков сильно снизилась.