Пореш Юрий Рейнгольдович

Родился я 5 октября в 1919-м «ненадёжном году» (говоря словами Осипа Мандельштама) в Киеве в семье служащих. О «ненадёжности» того периода говорю потому, что тогда было ещё непонятно, как именно всё сложится в стране. Отец мой Рейнгольд Людвигович Пореш учился в политехническом институте. Мать работала счетоводом и машинисткой. Два года спустя отец умер от туберкулёза. После этого мать вместе со мной, её единственным ребёнком, переехала в Одессу, где у нас были родственники. Она устроилась работать служащей. Жили мы трудно. На Украине тогда никому богато не жилось. Пришлось пережить и голодные годы. Но Одесса - очень живой город, и всё трудности там переносились проще, легче, без уныния.

Я учился в школе, и всё складывалось неплохо, пока однажды не собрались у нас по какому-то поводу гости. У нас в комнате висела фотография моего отца. А так как он был студентом Киевского политехнического института ещё в дореволюционную пору, то на этой фотографии на отце красовался китель с маленькими эполетами. На этих эполетах был вензель Николая Второго. Один из гостей посмотрел на фотографию, спросил мать: «Это кто такой?» Она сказала: «Это мой муж». «Где он сейчас?» - уточнил гость. «Умер», - ответила мать.

Шёл 1937-й год. Через неделю после того застолья посреди ночи к нам пришли с обыском и мать арестовали. Оказалось, гость, выслушав её ответы, доложил, что у Пореш Алисы Карловны муж - белый офицер и находится в эмиграции где-то за границей. Тогда такого было вполне достаточно для ареста.

Признаюсь, когда до этого у нас постепенно забрали чуть ли не полдвора, я долгое время думал: видимо, за дело какое-то людей забирают, не могут же просто так. Уж такой мы были молодёжью, нас воспитывали, что советская власть всё видит и не может ошибаться. Однако после ареста матери я начал задумываться. В газетах писали о том, что по всей стране идут процессы над врагами народа, над вредителями… К моменту, когда забрали мать, доброго, отзывчивого человека и добросовестную служащую, мне уже стало понятно, что происходит это не из-за произвола на местах, а, видимо, по команде из центра. Понимали это, наверное, многие. Но вслух говорить опасались. А если кто и говорил, то затем обычно следовал арест.

После ареста матери я остался один, и, чтобы как-то прожить, мне пришлось бросить школу, где я учился раньше. Начал я работать, а заодно доучивался в вечерней школе для рабочей молодёжи.

С тех пор мне навсегда запомнилась жизнь шумного одесского порта. Там я на специальных курсах получил звание матроса первого класса и, соответственно, работал матросом. Среди рутинной работы того периода выделяется то, как мы поднимали со дна корабль «Пётр Великий». Он ещё в Первую мировую войну затонул в двадцати километрах от Одессы. Нам по заданию ЭПРОНовской организации (аббревиатура «ЭПРОН» означала: экспедиция подводных работ особого назначения, так называлась специальная организация для подъёма затонувших судов, производства аварийно-спасательных и подводных строительных работ) нужно было не только поднять этот корабль, но ещё дотащить его в порт и там разобрать. Я был разнорабочим, но ещё учился водолазному делу. Мне это потом очень пригодилось.

Потом в нашем же порту снимался морской бой со шведами для фильма «Пётр Первый». Мне удалось побыть матросом на фрегате «Полтава». Платили за это дело довольно неплохо, а мне нужно было заработать. Однако именно там меня впервые ранили. Заметьте, ещё до войны.

Как получилось? Начну с того, что мы ж там не просто матросами были, как обычно в порту. Нас ещё и одели соответственно колориту того времени, о котором снималась кинокартина. На всех были камзолы петровской эпохи, треугольные шляпы с подшитыми длинными волосами, красные чулки и соответствующие туфли - добротные и красивые! И выдали нам ещё пиротехнические ружья. Они были сделаны из дерева очень похоже на настоящие, только вместо ствола - кусок водопроводной трубы. И вот, в эту трубу опускался бумажный мешочек с порохом. (Для корабельных пушек в качестве мешочков, простите за пикантную деталь, использовались презервативы). От ствола ружья шло два электропровода: один к скобе, другой к спусковому крючку, а в прикладе стояла четырёхвольтовая батарейка. При нажатии на крючок раздавался выстрел.

Такая, значит, нехитрая конструкция. Только я и два моих друга, чтобы стрелять было интереснее, набивали в ствол поплотнее двойной - тройной заряд пороха. Съёмка в зависимости от погоды шла не очень интенсивно, появится солнце, начинают снимать, а чуть оно зайдёт за тучу, тут же команда: «Стоп!» Когда съёмка пошла в очередной раз, мы с друзьями были на своём месте, высоко на марсовой площадке грот-мачты. У моего товарища почему-то ружьё не выстрелило, и, когда снимать перестали, он от досады стукнул прикладом о палубу. Выстрел пришёлся мне прямо в лицо. Вроде и холостой заряд, но ведь в упор почти что. Конечно, мне досталось, так что я попал в знаменитую Филатовскую клинику (академик В.П.Филатов - офтальмолог, родоначальник пластической хирургии глаза и автор многих других разработок). Мне там сохранили зрение. А лицо у меня ещё долго было в порохе.

Хорошо, что хоть мать к тому времени выпустили, и она снова работала. Ей удалось доказать, что муж умер. У неё было свидетельство о смерти. И следователь, убедившись в этом, после трёхмесячных допросов мать отпустил.

Ну а я, несмотря на все эти перипетии, всё-таки окончил школу. Работал потом на толевой фабрике накатчиком в картонном цехе на бумагоделочной машине. Картон накатывался на большие рулоны. Я следил за тем, чтобы они ровно наматывались, затем снимал и отвозил в пропиточный цех.

Так я работал, пока в 1939-м году не пришло мне время идти в армию. (Это как раз было накануне приказа о призыве с восемнадцати лет, а не с двадцати.) Ребята, с которыми я работал в порту, занимался парусным спортом, плаваньем - мы все хотели служить на флоте. При приписке так нас и обозначили. Однако мои друзья вскоре получили повестки, а я нет. Пошёл узнавать, в чём дело. В военкомате посмотрели моё приписное свидетельство, зачеркнули в нём слово «русский», и написали: «немец». А мне говорят: «Свободен, немцев в армию не берём!»

Горько, конечно, от такого было. Я ведь был комсомольцем, готовился служить вместе с ребятами, моими товарищами, а тут отказ, да ещё по такому поводу. Тем более, что отец мой был только на четверть немец, потомок тех немцев, которые переселились в Россию ещё при Петре Первом.

Однако, раз не взяли в армию, делать нечего. Попытался я поступить в медицинский институт. Но туда тоже не попал. Сдал все экзамены, а по конкурсу вроде как не прошёл. Однако к тому времени я был уже настороже: понимал, что играют роль не только мои знания, но и политические мотивы. Я решил уехать из Одессы.

Будущим местом учёбы я выбрал Ленинградский государственный институт физической куль¬туры имени П. Ф. Лесгафта. Свою роль в моём выборе сыграло то, что Одесса была городом спортивным и мы с детства занимались с друзьями гимнастикой, плаваньем, парусным спортом. Мой одесский тренер в своё время окончил именно этот вуз, туда поступили кое-кто из друзей. К тому же, у меня в Ленинграде жили родственники, у которых можно было поселиться на время учёбы.

Сдал экзамены я успешно, и на этот раз меня приняли. А когда немного позднее я пошёл в военкомат, то там меня спросили, почему в паспорте значится, что я русский, а в военном билете, что немец. Я рассказал всё, как было. Военком усмехнулся и выписал мне новый билет, где национальность соответствовала паспорту.

Летом 1941-го я оканчивал первый курс и вместе с остальными студентами и преподавателями находился на загородной базе института в поселке Кавголово. Там был спортивный лагерь, и мы готовились к учатию в Всесоюзном физкультурном параде (такие парады в тот период, начиная с 1936-го года, ежегодно проводились в Москве на Красной площади, а потом на стадионе «Динамо»). Одновременно сдавали зачеты и экзамены летней сессии. Мужчины жили в палаточном городке в просеке прилегающего леса, а женщины - в корпусе лыжной базы. Живописная местность, сосновый бор, озеро, на редкость жаркое для Ленинграда лето, дружный коллектив, хорошо организованный быт, сытная еда - всё располагало к активной работе по подготовке к гимнастическому выступлению. Настроение не портили даже сложности экзаменационной сессии и полувоенный режим, установленный в лагере. Поэт Твардовский удивительно верно заметил: «Таких хлебов, такого лета не год, не два ждала война…»