Рабинович Григорий Алексеевич

Г.Р. - Родился 25/8/1922 года в селе Ракитное Киевской области в семье портного.

В 1941 году я закончил учебу в украинской школе-десятилетке (до этого пришлось пропустить два года учебы, первые три класса я учился в еврейской школе, но после ее закрытия - сначала не было мест в украинской школе, потом мне пришлось продолжать учебу классом ниже, так как я не знал украинского языка). Мой старший брат Яков перед началом войны находился на действительной службе в Красной Армии, служил в Гродно, потом нам прислали на него извещение - "пропал без вести осенью 1944 года"...

Жизнь нашей семьи протекала по обычному сельскому укладу, после окончания школы я ждал армейского призыва и никаких других дальнейших планов для себя не строил.

Когда объявили о начале войны, я не думал, что она продлится долго.

Ракитное было большим селом, являлось райцентром, и в нем, в равной пропорции, жили украинцы, евреи и поляки, так с первых дней войны многие соседи-украинцы не скрывали своей радости, что немцы на нас напали, а мужики заявляли вслух: "Если призовут, дальше Днепра не пойдем". Повестку на призыв я получил на шестое июля, собрали 80 призывников в колонну, и, в сопровождении школьного военрука, повели пешим ходом на Полтаву. По дороге украинцы сбежали из колонны, и когда мы подошли к днепровской переправе возле Канева, то среди призывников остались только евреи и совсем немного украинцев (почти все - сыновья сельских парт.активистов и советских работников) . По дороге нас никто не кормил . Своей очереди переправиться на левый берег Днепра мы ждали двое суток, перед нами гнали скот, следовали армейские автоколонны , и здесь мы впервые испытали на себе, что такое настоящая бомбежка, немецкая авиация все время пыталась разбомбить мост. На левом берегу нас посадили в поезд вместе с призывниками из других мест и повезли на восток. Выгрузились мы в Башкирии, за Уфой, в лесу в районе станции Алкино, нас привезли в учебную часть. Здесь были одновременно дислоцированы, как говорили, 13 запасных учебных полков, в которых собрали большую людскую массу, но даже переодеть в армейское обмундирование такую ораву людей местные интенданты не могли. Мы еще целый месяц ходили на полевые занятия в своей "гражданской" одежде. Мобилизованных учили окапываться, ползать, как действовать по команде - "танки справа!, танки слева!", штыковому бою, мы стреляли из СВТ и из "трехлинейки". Меня, как имеющего среднее образование, направили в школу младших командиров, после ее окончания мне дали звание сержанта и оставили в запасном полку, командиром отделения, - готовить новобранцев. Меня такое дело категорически не устраивало, я несколько раз просил направить меня на фронт, но начальство не разрешало. Только в июле 1942 года мой очередной рапорт был удовлетворен и с маршевой ротой я отправился на передовую. Перед отправкой всем выдали новое обмундирование, сапоги, и, под звуки оркестра, от ворот части до вокзала маршевую роту провожало местное население... На фронт ехали почти без остановок, по "зеленой улице". Выгрузили нас где-то в Ростовской области. Маршевая рота прибыла в дивизию, и мы ахнули от удивления - стрелковые полки на две трети состояли из нацменов, русских бойцов была только треть, а как воюют такие дивизии, все уже знали, включая немцев, многие красноармейцы почти не знали русский язык. Меня назначили помощником командира стрелкового взвода.

Взводом командовал младший лейтенант Ларцев, родом из Моршанска, другим сержантом во взводе был Сергей Сыровежкин.

Только прибыли на передовую, вскоре пошел слух, что мы в окружении.

И тут начался отход, похожий на организованный "драп", почти до самого Сталинграда, вдоль Дона до Волги. Наших войск на всем этом пространстве, кроме частей своей дивизии, мы не видели. Вечером роем ячейки и окопы, а ночью приходит связной из батальона - "Приказано отступать". Откатывались к Волге фактически без боя.

Нас в дневное время бомбили без передышки... Первое боевое крещение я принял уже за Аксаем, нам приказали атаковать какую-то деревушку, на въезде в которую стоял немецкий танк и находилась пулеметная точка. Страха в первом бою не было, я еще толком не понимал, что это такое - война... Только потом, когда мы взяли деревню, я посмотрел на гору гильз возле захваченного немецкого пулемета, и подумал, что в каждой этой пуле могла быть и моя смерть...

Когда подошли к Сталинграду, то весь город уже горел, немцы бомбили Сталинград круглосуточно... На подступах к городу мы снова вступили в бой, но нас надолго не хватило, немцы всегда искали, где стоят национальные дивизии, зная, что это самое слабое место в нашей обороне... Там такие жестокие бои были... Лучше не вспоминать...

Остатки дивизии отвели на переформировку, в район Клетской, и на фронт нас вернули только в ноябре сорок второго года, началось наступление на Верхнем Дону...

И так, до самого конца войны, я воевал сержантом в пехоте, помощником командира стрелкового взвода. Воевать довелось в составе 2-х дивизий, в 350-й СД и в 180-й СД, выходить из двух окружений - "Харьковского" и "Житомирского", пройти с боями Украину, Румынию, Венгрию, Австрию...

Г.К. - Какие бои были для Вас самыми тяжелыми?

Г.Р. - Для меня лично.., надо подумать ... Если сейчас не вспоминать Сталинград и "Харьковское окружение", то... Наверное, бои в Будапеште.

От нашего полка после завершения городских боев, без учета штабных, в строю осталось всего 70 человек... Страшные, непрерывные уличные бои.

Одна атака на офицерское училище чего нам стоила...

Помню, как мы затаскивали 45-мм орудие на второй этаж, чтобы стрелять по корпусу училища, размещенном в старом крепостном здании с толстыми каменными стенами. Перед училищем была большая открытая площадь, вымощенная камнями, мы пытались ночью подобраться к училищу через окрестные дома, прилегающие к площади, но тут появился наш командир, майор Белаш, и приказал: "По площади, ползком, вперед!", а там каждый метр пристрелян... Не атака, а настоящее самоубийство. В этот момент был смертельно ранен в живот мой товарищ Бабенко... Пополз дальше по площади, сразу еще двоих рядом убило. Мадьяры не выдержали, из -за стен вышла примерно рота курсантов и бросилась на нас в контратаку. Бой шел в упор, курсантов у стен мы перебили, сначала закрепились у ограды, а потом ворвались внутрь этой крепости...

Зачищали курсантские казармы, стреляли друг в друга с расстояния нескольких метров... После этого боя всех уцелевших солдат и офицеров построил командир полка, и стал обнимать и целовать выживших ...

Г.К. - Когда первый раз Вас ранило?

Г.Р. - На выходе из "житомирского окружения". Мы попали под шквальный немецкий артогонь, сметающий все живое... Бойцы стали окапываться, и тут мне осколок попал в ногу. Я в одиночку выползал к своим, полз до наших примерно 5-6 километров, тащил за собой свой карабин, оружия не бросал. Полз через картофельное поле, а после любого ранения всегда испытываешь сильную жажду, так напился прямо из грязной лужи... Выполз на дорогу, а там стоят заградотрядчики. Один из них, здоровенный бугай, внешне похожий на азербайджанца, заорал на меня: "Почему назад?!", но увидел мою раненую ногу и пропустил дальше. На машине из санбата меня повезли в Киев, а там все госпиталя забиты под завязку, и нас повезли дальше, в полевой госпиталь в Броварах.

Здесь собралось три тысячи раненых, а на весь госпиталь был только одна полевая кухня, и накормить такую массу людей медики просто не могли, не успевали...