Роговой Герц Моисеевич

Г.Р. - Я родился 25 июля 1924 года в Киеве. Я потомственный киевлянин, потому что мой дедушка родился в Киеве, и мой отец, Моисей Григорьевич Роговой родился в Киеве, на Подоле, на улице Межигорской в 1879 году. Отец долго не мог жениться, так как в семье было правило, что сначала он должен выдать замуж всех своих сестер. Одна из его сестер была некрасивая, долго не могла выйти замуж, и поэтому он женился только в 33 года. Мама была на 12 лет моложе отца и происходила из Житомира, где у ее родителей была стеклянная мастерская. Папе было 45 лет, когда родился я, а мой старший брат Григорий родился в 1912 году.

В то время у евреев не было права жительства в центре Киева, но купцы первой гильдии - такие, как Гинзбург, Бродский - могли жить везде, даже на Печерске. Папа был старшим приказчиком у Шварцмана, известного торговца мануфактурой, поэтому имел права купца второй гильдии и мог жить на Подоле на Нижнем Валу, а на Верхнем Валу уже не мог. Евреев поколения моего отца, родившихся в Киеве, было мало - в основном они приезжали из местечек. И только в 1917 году, во время Февральской революции, были отменены все ограничения для евреев. Любопытно, что у этого Шварцмана был сын, который принял христианство и был известен как Лев Шестов - знаменитый русский философ, который после революции был выслан за границу и умер в Париже незадолго до Второй мировой войны. Папа его великолепно знал.

Родился я в Святошино, в то время мама была там на даче. Отец в 20-е годы стал нэпманом, торговал. Потом наступило время, когда власти стали бороться с нэпманами - каждый месяц увеличивали налог, и если он платил, например, 100 рублей, то через месяц нужно было платить 200 и так далее. Все остальные бросили квартиры и сбежали, а папа не додумался так сделать и получил 3 года лагерей за неуплату налога. Срок он отбывал на Вишере, был там на хорошем счету, заведовал столовой и даже вызвал туда нас с мамой.

Помню себя примерно с шестилетнего возраста, помню Киев тех лет - например, автомобили, у которых тормозная ручка была снаружи, возле дверей. Помню, что в Киеве был трамвай, очевидно, переделанный из конки - он ходил в Пущу-Водицу. Мы жили тогда на улице Оболонской. В школу я пошел в возрасте семи лет, а до этого учился в приготовительном классе. Маме было тяжело, потому что мой старший брат Гриша к тому времени уехал, поступил в техникум.

Брат Григорий

Попутно расскажу Вам о моем брате, которого я очень любил. Его дети и внуки сейчас живут в Израиле. Гриша прославился в моих глазах тем, что начал войну не 22-го, а 21-го июня 1941 года - его взяли на военные сборы в район Шулявки. В 41-м брат попал в Бориспольское окружение под Киевом и вышел к своим просто чудом, ведь у него была характерная картавость речи, и первый встречный мог сдать его немцам. Их группа пришла к Дону уже зимой, и Гриша где по льду, а где вплавь перебрался через реку и вышел к нашим. Брат получил тяжелейший ревматизм, его комиссовали, но он был очень идейный и продолжал служить. В Сталинграде мы с ним были в одной армии (62-й), и даже в одной дивизии, но не знали об этом. И служил он в армии аж до ноября 1946 года. После войны брат тяжело болел и умер в 1978 году.

До войны мы жили весьма небогато, но я в семье был младшенький, и мама трусилась надо мной, чуть ли не до 15-ти лет бегала за мной с палкой: "Пей какао, а то убью!". Были такие еврейские мамы, и их было немало, а так как брат уже с нами не жил, то вся ее любовь и воспитательный пыл были направлены на меня. С 6 по 9 класс я учился в 150-й средней школе на улице Красноармейской.

Советская пропаганда того времени была настолько сильна, что я был настроен и воспитан по принципу Павлика Морозова, и готов был даже донести на своего отца! Помню, как я говорил отцу, что, мол, вот Дзержинский, у него чистые руки, холодный ум и так далее. А папа сидит и говорит мне: "Бандит! Расстреливал людей по подвалам!". А я ему: "Как?! Да я…". И я действительно был готов написать донос на родного отца, но, слава Богу, здравый смысл еще оставался. Хотя со взглядами отца у меня не было ничего общего!

А.И. - Какая обстановка была тогда в Киеве? Люди чувствовали приближение войны?

Г.Р. - До войны у нас везде шло кино против фашистов: "Семья Оппенгейм", "Болотные солдаты" и так далее. Все газеты были заполнены карикатурами Бориса Ефимова, на которых Гитлер со своей шпаной бесчинствует в Европе. И вдруг в 1939 году начинается дружба с немцами! Заключается договор о ненападении, решается судьба Прибалтики - это был полный переворот. Тут же наши газеты с восторгом пишут о том, что немецкий крейсер потопил британский авианосец. Сразу же, подражая немцам, стали называть англичан "плутократами". Молотов ездил в Германию, там его принимал лично Гитлер - все это нам показывалось в документальной съемке. И тем не менее было ощущение, что мир с немцами будет недолговечен. Так что у нас, молодежи, переворот в мозгах произошел еще в 1939 году. Мне тогда было 15 лет, и что-то я уже соображал.

Помню, что Польша в то время вела себя настороженно по отношению к Советскому Союзу - а могли ли поляки вести себя иначе, если они еле отбились от нас в 1920 году? В нашей довоенной прессе Польша представлялась как главное зло. Даже киевские пацаны ходили, поплевывая: "Эти пшеки, эти пшеки!". После разгрома Польши в Киеве устроили выставку трофейных автомобилей, в продаже появились польские открытки, а "польскую" колбасу стали в шутку называть "русско-германской". Видя все эти события, мы, конечно же, чувствовали, что война не за горами.

Еще не нужно забывать, что Советский Союз активно готовился к будущей войне. Перед войной Красная Армия была намного больше немецкой, и танков имела во много раз больше. Поэтому нельзя говорить о нашей неподготовленности, даже несмотря на нехватку командного состава в армии.

Война началась, когда я закончил 9-й класс. С января 1941 года я был комсомольцем, и после начала войны мне пришла повестка явиться на сборный пункт для рытья укреплений. Послали нас в Голосеевский лес, где тогда был сельхозинститут, и там мы рыли траншеи. Мы, пацаны, старались изо всех сил, работали до кровавых мозолей. Копали эти траншеи три дня, а на четвертый день был авианалет, и бомба разорвалась метрах в 15-ти от меня, и я был контужен, полностью потерял слух. Меня отпустили домой, и еще трое суток я ничего не слышал.

Через некоторое время я получил повестку из военкомата: взять ложку, кружку, полотенце, необходимое белье и явиться в Кагановичский районный военкомат, который находился в центре города - там, где сейчас кинотеатр "Украина". Я явился туда, там собрали всех ребят-старшеклассников из нашей школы. А было у нас 15 мальчиков в 9-А, и 15 мальчиков в 9-Б. Нас повели пешком на восток - шли через Днепр по Цепному мосту и так далее. Тогда я впервые увидел наш самолет такого типа, что я и не думал, что такие бывают. Это был биплан с крыльями из материи, покрытой каким-то лаком, корпус из фанеры, а в центре самолета круглый мотор. Он стоял подбитый.