Зозуля Леонид Васильевич

Я родился 5 сентября 1925 года рождения, в с. Чистенькое Симферопольского района Крымской АССР. Мои родители были крестьянами, отца раскулачивали, он был кузнецом, и у него имелась своя кузница, нанимал на временные работы людей, они помогали ему работать по металлу. Посчитали, что это эксплуатация труда. Мы написали жалобу на имя Калинина, тогда он восстановил отцовские права. Отец продолжал работать кузнецом в колхозе до самой смерти. Помню, что он служил в царской армии, но каких-то конкретных боевых рассказов его не запечатлелось в памяти. От политики отец был далек, наверное, поэтому и уцелел, потому что кто против кого в гражданскую войну бы ни воевал, уничтожали всех.

В нашей семье было 12 детей, я самый младший, братья старшие сражались в обороне Севастополя, они служили в моряках. Как-то пришел самый старший брат домой на побывку, и тогда почти всех братьев с собой забрал. В школу я пошел в 1932 году и окончил 7 классов. Нам преподавали несколько языков, но учили в основном русский и украинский. Преподаватели были грамотными людьми, они показывали пример нам, как надо себя вести. Мы раньше часто ходили на субботники, и учителя сами показывали нам как нужно трудиться, глядя на них мы старались быть похожими на старших, брали пример. В классе было более 30 человек, но преподаватели справлялись с работой, тогда в деревне учителей уважали, они всегда были окружены вниманием, проходящий мимо человек снимал головной убор перед учителем и кланялся. Из преподавателей у нас был один мужчина, учитель физики Алексей Александрович, а остальные предметы давали женщины. Нашим классным руководителем была Шура Зиновьевна, по национальности еврейка, и когда немцы пришли к нам, то вся деревня 2,5 года, пока мы были в оккупации, ее прятала, и она осталась жива и здорова. То у одних ночевала, то у других, а каратели ее искали. Были и предатели, которые доносили о ней, но война закончилась, Шура уехала в Свердловск, где жили ее родители, а я после войны на Урале служил, заезжал к ней, проведывал. При встрече она плакала. Помню, как она меня угостила пачкой сигарет, в которой насчитывалось целых 100 штук, а тогда с питанием туговато было, и можно было обменять эту пачку на 2 буханки хлеба. Но она мне отдала.

Мы жили спокойно, никаких разговоров о войне или каких-то таких речей не было, даже когда война началась, мы не верили, что это происходит на самом деле. У народа было высокое моральное состояние духа, никто не верил, что немцы пришли надолго, причем я никогда не видел, чтобы наши войска отступали, и это придавало еще большую силу духа. Помню, как увидел первого немца: они заехали к нам на мотоциклах и стали курей, гусей бить из автоматов, после себе в коляски складывать. Ну а когда они уже зашли надолго, то стали свои порядки устанавливать, всех поставили на учет, нельзя было выезжать куда-то из села без разрешения старосты или другого назначенного человека. А если ты уехал и ничего не сказал, то арестовывали всех родственников, вывозили в какое-то место и больше мы их не видели. Старостой у нас был Медвецкий, он мало походил на вредного человека, хотя, конечно, пособничал немцам, и когда наши зашли, то его, естественно, арестовали, нас вызывали на допрос, мы говорили правду, что было и как было. А еще был старшина на 5-6 деревень, все старосты этих пунктов подчинялись ему, по фамилии Пищевуха, этого Пищевуху и Медвецкого в лагеря сослали. Они конечно вреда людям не делали, но к немцам подмазывались, я думаю, поэтому получили все-таки по заслугам. Были, конечно же, и те кто решил пойти в полицаи. Например, у нас был молдаванин, его фамилию не помню, заядлый пособник оккупантов, все новый порядок соблюдал. А так полицаи мало на немцев обращали внимания, даже нас предупреждали, мол, будет облава. Меня несколько раз арестовывали при облавах и если б не моя мама, царство ей небесное, меня бы, наверное, давным-давно не было бы в живых, т.к. угнали бы в Германию. Она, когда была маленькая, работала у немецких колонистов, фольксдойче, как их называли сами немцы, и знала язык, поэтому часто выдавала себя за немку, благодаря чему меня всегда выручала. Как только арестуют, она пойдет к ним, поговорит, и заберет меня домой. У нас в селе стоял штаб немецкого корпуса в нашей школе, когда я видел, как офицеры ходили по школе или выходили из нее, то испытывал к ним не очень хорошие чувства. Понимаете, все как один офицеры были высокомерными, смотрели на нас сверху вниз. А если выходил какой-нибудь генерал, то с ним обязательно было человек 4-5 автоматчиков, которые шли впереди него и расчищали ему дорогу. У немцев была в армии жесткая дисциплина, я сам видел, как они наказывали своих провинившихся солдат. У каждого офицера была своя плетка, в которую был вплетен железный прут, и вот он как хлыстнет ею, то я сам видел: кожа лопалась. Так что простые солдаты старались не попадаться лишний раз на глаза к офицерам, у них было очень строго с дисциплиной. У румын же все попроще, почеловечней, помню, как один румын зашел к нам домой и говорит моей маме:

- Мать, на тебе хлеб, а ты мне дай кукурузной муки, я мамалыги сварить хочу.

Был у нас комендантский час, с 18.00 вечера до тех пор пока солнце не взойдет. Если прошелся ночью по улице, считай, ты уже не жилец. Немецкие офицеры жили обычно по нашим хатам, к примеру, мою семью выгнали в сарай, а дом был длинный такой, в нем имелось всего две комнаты, направо и налево от входа, мы жили в сарае, а немцы в доме. В оккупацию они вообще забирали все, особенно съестные запасы.

Мой отец был умным человеком. Когда немцы зашли, оставались колхозные поля с кукурузой, и он говорит:

- Давай сынок, кукурузу таскать.

Мы вырыли яму в огороде, сложили все туда с полей, и так выжили. А если бы не кукуруза, мы бы с голоду, наверное, умерли. Брали, чистили кукурузу, поджаривали на жаровне в печке или в духовке, а потом и так ели. Кукуруза такая вкусная была. После зимы начали на самодельной мельнице перемалывать на муку. Тем и спаслись.

Рядом с нами в других деревнях иногда появлялись партизаны, но к нам не заходили, так как у нас был немецкий штаб и усиленная охрана.

В 1944-м году началось освобождение Крыма, к счастью, наша деревня осталась практически целой, потому что у каждого дома в деревне крыша была сделана наполовину из соломы, а наполовину из черепицы. Немцы на той стороне, где солома, поставили что-то типа свечек, чтобы при отступлении сжечь все, но когда они отступали к Севастополю, то не успели проследить за пламенем, и так деревня осталась целой.

Отступать немцам было тяжело, ведь раньше шоссе Симферополь - Севастополь имело всего 3 метра в ширину, так что немцы бежали по нему в три ряда и по кюветам с одной и с другой сторон по два ряда двигались. Я видел, как налетели наши штурмовики Илы и начали их бить прямо на шоссе, что там творилось, боже мой.

В десятых числах апреля советские войска зашли в наше село Чистенькое тихо, почти незаметно. Сельские женщины бросались солдатам на шею, целовали каждого парня, плакали, просили зайти в гости. 16 же апреля меня забрали в армию.

Объявили, что все, рожденные с 1912 года по 1925 год включительно должны явиться в военкомат в Симферополь, там я прошел медкомиссию, меня признали годным и определили в пехотную часть. Это был 194-й запасной стрелковый полк, где меня назначили в роту автоматчиков.

До 24 апреля я учился на стрелка из автомата. Затем всех распределили по полкам, выдали новую форму, ботинки с обмотками, вскоре меня поставили наводчиком к пулемету "Максим", там я дослужился до командира расчета.

Но сначала меня определили в 953-й стрелковый полк 257-й дивизии во второй батальон, в пулеметную роту наводчиком. Расскажу вам немного об освобождении Севастополя. Нас стали формировать в подразделения для отправки под Сапун-гору, построили всех:

- Кто не обучался в армии три шага вперед.