Самсонович Николай Александрович

Н.С. - Родился 2 марта 1925 года в местечке Оратов. Родители - оба выходцы из бедных семей. В 6 лет пошёл в первый класс украинской школы. В 1932 году семья переехала в г.Ленинград. Отец устроился вахтёром на стройке Молкомбината (Международный проспект, № 65), мама - там же, вначале уборщицей общежития (барачного типа), затем, приёмщицей, в цехе приёма молока. Пять лет жили в комнате в бараке , где соседствовали около сорока семей, и, примерно в 37-ом году, родителям, как стахановцам, выделили отдельную комнатушку, в том же бараке.

В октябре 1932 года мама меня привела в русскую школу, во второй класс. Приняли, потому что решил все примеры, за исключением одного - 20: 2, так как деления ещё не изучал. Во втором классе оставили на второй год. Может, из-за того, что путал украинский с русским, или оттого, что был мал. В Ленинграде в первый класс переходили с нулёвки девятилетними.. Во втором - всем было по десять, а мне - семь.

До сорок первого года успел окончить 9 классов. Запомнился 34-ый год, 1-е декабря -день убийства Кирова. Нас собрали в актовом зале 18-ой средней школы на траурный вечер, сделали что-то наподобие митинга. Помню, что весь этот вечер сидел на полу и дремал. И ещё хорошо запомнилось - начало финской войны. Затемнённый город, я с друзьями - Володей Бессоновым и Колей Родионовым - идём вечерним, заснеженным городом и с гордостью решаем, что молодец наш вождь Сталин, и что сейчас всыплем белофиннам по самые-самые. А потом мы понять не могли, почему весной по Неве на льдинах плыли трупы красноармейцев. Я этого не видел, но так говорили.

Г.К. - Как относились в Ленинграде к переселенцам из Украины и Белоруссии? Что Вам запомнилось из событий довоенной поры?

Н.С. - В начале тридцатых годов в большие города из сельских районов и провинциальных городов западной части страны приехали сотни тысяч людей на строительство заводов, дорог, метро и так далее . Одним словом - "лимита" тридцатых, ютившаяся в окраинных бараках и рабочих общежитиях - казармах ...

Как относились?.. Например, нам никогда не давали забыть, что мы - "жиды пархатые". Особенно в общежитии, где собрались "аборигены" со всего Советского Союза. Меня и моего братишку Изю называли жидёнками, за что обидчики получали по мордасам. Я был драчуном. Маму обижали около "плиты", где варевом занимались около двухсот семей. В одной из школ, (а учился я в трёх - вначале в 69-ой, затем - 59-ой и 18-ой), - меня пацаны преследовали, как еврея. Это было в первой - 69-ой.

Почему-то именно такие моменты врезаются в память на всю жизнь.

Ученик моего же, второго класса, Крохин, с друзьями, на Новый 1933 год, в каникулы, не пустил меня в школьную столовку, где бедноту кормили завтраком - котлета и манная каша. Я топал за этой котлетой километров шесть, от Варшавского вокзала до Литейного и ушёл ни с чем, услышав от Крохина - "Русским жрать нечего, а тут ещё жиды!".

Правда, потом я подружился с Крохиным, он меня научил прогуливать уроки, и как-то привёл в хибарку, жил со своей матерью - дворником. В других школах этого не было. Родители мне дали имя Вениамин-Симхе. А в быту называли Нёмой. О том, что я Вениамин, узнал только, когда пошёл за получением паспорта. А к тому времени меня уже называли Колей, так решили друзья - Володя и Коля. Сказали, что еврейское Нёма - это русское Коля. Я с удовлетворением принял эту перемену. Потому что, когда меня первая русская учительница Полина Ивановна представляла школятам, и я назвался Нёмой, класс так "грохнул" смехом, что пришиб меня. И с тех пор я понял, что еврей и Нёма - это плохо. Может, это впоследствии и угораздило меня узаконить аферу, о чём до сих пор жалею, что вместо Вениамина-Симхе Ароновича стал Николаем Александровичем. Но, слава Богу, фамилию и национальность не сменил.

С Ленинградом связаны не только хорошие воспоминания, но и горе - в 1936 году погиб под проезжавшей машиной мой брат Изя, девяти лет. В 1943 году, январе, в блокаде умерла моя мама, а сестрёнка Дора, пяти лет, была направлена в детский дом.

Отец пропал без вести, под Ораниенбаумом, будучи солдатом.

17 июня 1941 года, после окончания девятого класса, я приехал на каникулы в Оратов, в гости к деду и бабушке. Там меня и застала война.

Г.К. - Как Вы лично восприняли известие о начале войны с Германией?

Н.С. - Не было никакого ощущения надвигающейся трагедии для всей нашей страны. Скорее наоборот, ведь мы были воспитаны "по-сталински": "Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы:" - бодро и залихватски пели мы эту песню - "... на земле, в небесах и на море, наш ответ и могуч и суров.."., и были уверены, что за два-три месяца война закончится нашей неминуемой победой. В военкомат я не побежал, через четыре дня после начала войны, он сам пришёл ко мне, вернее, за мной.

26-го июня нас всех, подростков и юношей, (по-моему, с 1922 по 1926 годы рождения) Оратовского района с котомками, под командованием майора Бреуса, на вооружении которого состоял револьвер и ручной пулемёт, колонной направили на Восток., и там, как мы все были уверены, из нас быстро сделают солдат, и мы ещё успеем принять участие в разгроме фашистов. Поэтому я не взял чемодан и пальто, с которыми приехал в гости.

А родственникам с апломбом заявил, что через два месяца приеду с победой, заберу манатки, и вернусь в Ленинград, заканчивать десятый класс. А маме, когда она как-то сумела дозвониться в Оратов и попросила, чтобы я срочно вернулся домой, написал архи-патриотическое письмо, и закончил такими словесами: "Некогда думать о личном, когда Родина в опасности!". И потом, в походе, с восторгом читал это письмо своим друзьям.

А те с восхищением слушали и всячески меня нахваливали. Да: я не понимал, как этим письмом ранил самого дорогого человека - маму. Каюсь, но вину свою перед ней ни загладить, ни замолить не могу. Я её больше никогда не видел.

Как я уже говорил выше, она умерла в блокаде от болезни. И виной тому не только блокада и фашисты, но и чёрствые люди. Она лежала истощенная и больная, с температурой, а комендант общежития, некая Лебединская, как я узнал в сорок пятом году, её заставила подняться с постели и идти расчищать снег.

26-го июня, в час дня, колонна, насчитывавшая около "трёхсот штыков", тронулась в нелёгкий путь: В путь тронулись бойко. Долго за нами тянулся шлейф пыли, и шли плачущие матери и родственники. К семи часам вечера мы изрядно устали, и патриотический пыл несколько приугас. Кстати, нам, на выручку, пришёл хороший ливень. Промокли до ниточки, в связи с чем Бреус вынужден был прервать марш (хотя заявлял, что будем двигаться днём и ночью), и расположил нас на ночлег, в одном из ближайших сёл. Заночевали в школе. Классы опустошены, уже не было даже парт, на полу валялись обрывки плакатов, и прочая макулатура. Утром, на построении колонны, Бреус не досчитался трети призывников День выдался жаркий, знойный. С нас лил пот, мучила жажда. И всё же проделали значительный путь, дойдя до Жашкова. Этот город находился от Оратова, примерно, в сорока-сорока пяти километрах. В каждом селе местные жители, с печалью и горечью смотрели на нас, жалели, подкармливали, чем могли - картошкой, молоком, салом, хлебом. Женщины плакали. Вскоре поползли слухи, кто их распускал? - неизвестно, что, мол, на днях шла такая же колонна, и немецкие самолёты её разбомбили, осталось одно лишь месиво. И следующей ночью наша колонна уменьшилась ещё на полсотни "штыков". Маршрут у нас лежал на Черкассы, где должны переправиться через Днепр. Напрямую от Оратова до Черкасс около двухсот километров, но прямой дороги нет.