Замятин Борис Михайлович

Я был сыном директора средней школы в Тужинском районе - есть такое село Шешурга. Школа средняя была, я окончил восьмой класс. Мы с отцом работали на огороде, забор поправляли. Вдруг прибегает из сельсовета посыльный: «Михаил Федотович (это моего отца так звали), срочно в сельсовет - началась война"! Собирают всех членов исполкома сельсовета, он был таким там. Вот с этого началась война. Наш дом стоял на площади, - раньше он когда-то был дом священнослужителей, - а тут вот директор школы жили, учителя жили.
Мы каждый день наблюдали, как отправляют на войну мужиков с Вятской земли. Все, кто мог носить оружие, прошли через эту площадь. Стоны. Рёв. Приезжают на лошадях жёны, дети провожать мужиков и старших братьев на войну. Я в то время только восемь классов окончил - мне было шестнадцать лет, нет, шестнадцать ещё не исполнилось.
Нас приглашают в клуб и говорят: «Началась война, мужики ушли на фронт, народу в колхозах не осталось. Все вы считаетесь сейчас мобилизованными на сельхозработы, на работу в колхозах». Закрепили за мной лошадь. Хотя я жил в деревне - сельскохозяйственным трудом не занимался - сын директора школы, мать - учительница. А тут за мной закрепили лошадь, старый чуть живой мерин, которого звали Змей. И вот на этом самом Змее мне пришлось работать в колхозе. Нужно было вывозить навоз на поля, нужно было заканчивать посадку картошки, что не успели сделать ещё к тому времени. Нужно было другие работы выполнять. Нужно было в севе принимать участие. Вот всеми этими делами я и занимался.
Все встретили эту войну со слезами, сельское население знало, что такое война была прошлая. Со слезами уходили на войну. Финская, не только финская, да и гражданская-то война недавно закончилась, и первая мировая, всё это было в памяти - прощались. Когда подводы с сидорами будущих воинов отправлялись в сторону к районному центру, женщины причитали, ревели, кое как от них уходили. Вот это начало войны было ещё в том, детском моём понимании.

- А.Б. Знали о больших потерях летом-осенью 41 года?

Да, конечно. Скоро уже начали приходить похоронки, вскоре стало известно, что немец прёт, что потери наши огромные. Это уже было известно всё. Ничего не скрывали. Радио было только в школе, был радио приёмник в клубе и несколько приёмников частных. Около них всё время народ с утра до ночи, особенно в клубе, слушали, что где творится. В школе был приёмник - я туда ходил слушать последние известия ежедневно. Хотя были каникулы: если ты свободен, значит куда идти - слушать последние известия. Это был первый 41 год. А в 42 году мы уже прошли приписную комиссию. То есть нас ещё не определили на воинскую службу, но уже записали. Когда исполнилось семнадцать лет, нас уже стали приписывать.
Потом в 42 году отца перевели из этого села Шешурга, мы переехали в Тужу. Он немецкий знал в совершенстве: и говорил по-немецки, читал и писал по-немецки. Он участвовал в войне с Австрией, был в плену, в ту ещё войну - Первую Мировую; где Карбышев был залит водой студеной, вот в этом лагере он находился. Отец там был больше года. Был офицером, немецкий язык изучал в реальном училище. Потом в военном юнкерском училище в Казани продолжил изучать его. И когда попал туда, он оказался знающим язык, и там был переводчиком, учился специально. И когда приехал он стал преподавателем немецкого языка и начал довольно хорошо…
Он был больной. У него язва желудка была, ранение было в желудок… С 1894 года он, так-то он тоже мог быть мобилизован, но его не мобилизовали… Он работал в РОНО, мать работала в Тужинской школе. Новые знакомые, новая обстановка. Учился я хорошо: отличником был все годы учёбы. За каждый год мне давали похвальные грамоты. И вот уже когда я учился, где-то в 42 году, в начале учебного года нас приглашают в райком комсомола. Там находится секретарь комсомола, директор школы, заведующая РОНО и ведут с нами разговор: «Как вы смотрите на те события, которые сейчас развёртываются? Вы ещё не призывной возраст, вам ещё семнадцать лет, но поймите нас правильно - нужно пополнять ряды армии».
Секретарь райкома, заведующая РОНО, директор школы, - они все эту задачу ставят перед нами: «Если вы не согласитесь добровольно, мы вас взять не можем. Мы вас возьмём только тогда, когда вам исполнится семнадцать лет». И вот тогда, я помню, нас было человек восемнадцать таких семнадцатилетних в этой школе. Тринадцать из них написали заявление: «Просим досрочно призвать нас в армию - на защиту Родины». Это был где-то - занятия в школах начались даже не 1 октября, а числа 15-го. Нас приглашают где-то в декабре месяце уже официально в военкомат: «Мы ваши заявления получили». Это был декабрь 42. «Мы вас будем призывать в армию. Есть такое указание сверху - нужно доукомплектовать состав Львовского пехотного училища, которое находится в Кирове».
Ну что? Мы заявления написали, комсомольцы. Значит ждём, что будет дальше: занимаемся, ходим, уроки посещаем. Где-то в конце 42-го года, в последних числах декабря, нам присылают повестки: по комсомольской мобилизации направляетесь в Львовское военно-пехотное училище. Это были последние числа декабря. Новогодний вечер, он совпал с нашими проводами в армию. 31 декабря в школе вечер, я сейчас мимо здания этого прохожу, когда в Туже бываю, останавливаюсь и шапку снимаю. Одноэтажное здание маленькое, всё было занято под всякие другие заведения, школа кое-где размещалась. В этом здании мы прощались и со школой, и с Тужой, и с родителями.
После выпускного вечера, это 30 или 31 декабря, сказано было: шагом марш до Котельнича пешочком. Закрепили за нами лошадь, которая сидора забрала. И отправились мы на военную службу. Но парни молодые. Провожал нас от района один отец моего товарища, который тоже шёл вместе с нами. Ну как отправляют на войну? Сухари там, смена белья и так далее, а сами пешочком. Дошли мы до первой деревни и уговорили этого самого Василия Иванова, отца моего друга-приятеля, забыл уже как его имя-отчество: «Слушай, скажи что-нибудь сломалось, скажи, что надо что-то ремонтировать, а мы сходим ещё в Тужу на вечер». На вечере прогуляли, ночь пропрощались. А договорённость была такая, что мы в 6 часов утра идём в эту деревню - 3 километра тут всего-то, Шушканы деревня. Всё так оно и получилось. С девчонками прощались: обнимались, целовались, ревели - всё было. Потом мы пришли в Котельнич, тринадцать будущих курсантов Львовского пехотного училища. Затолкнули в переполненные вагоны и поехали мы в будущее, поехали мы в военную жизнь.
Ходили тогда поезда очень тихо, на каждой станции остановка. Движение в войну было большое. Приехали сюда, здесь встречают на вокзале, какой-то майор: «Такие-то, такие-то»? Он уж знал каким вагоном мы едем. «Такие-то, такие-то! Становись в строй! Шагом марш»!
И приходим мы, вот где сейчас училище (факультет Сызранского военно-авиационного института - А. Б.). Вот там располагались три батальона Львовского военно-пехотного училища. Три батальона были там, за железной дорогой, за Кировом - 1 (сейчас Киров - 2 - А. Б.), а на площади, которая сейчас Театральная, был один батальон. У них там и казармы и всё было: тут и жили, тут и учились. А мы, три батальона, там были.
Началась наа курантская жизнь. По улице Коммуны раньше моста не было, линия железной дороги только. И к нам туда через линии эти ходили. А около этих линий был склад леса нашего училища, ну, там, видимо, дрова нужны были, какие-то материалы, и вот эти самые дрова курсанты охраняли. Я был в охране, на дежурстве: наша рота была дежурной. И мне досталось охранять вот эти дрова. Один раз охранял танки, а следующая охрана мне досталась - вот эти дрова. Ну, там что? Четыре часа на посту, четыре часа поспал. Потом опять четыре часа на посту, потом четыре часа поспал. Ночь-то я продежурил нормально. Утром на вторую смену пошёл: уж так спать охота! Ну кто, думаю, ночью дрова-то потащит?! - я на брёвнышко сел, винтовку так вот обнял и уснул.