Жаровский Михаил Хаимович

Жаровский Михаил Хаимович курсант КПУ 1942 год

Ж.М.-Родился я в местечке Полесское Киевской области в июле 1924 года. В 1937 году закончил семь классов еврейской школы, а дальше продолжил обучение в украинской школе. В сорок первом окончил десятилетку с отличием, и готовился к началу учебы в Киевском авиационном институте. Отличников в институты тогда принимали без экзаменов. 22 июня сорок первого года встретил в Киеве. Ехал на трамвае на стадион, должен был состояться футбольный матч -«Динамо-ЦДКА». На Крещатике трамвай остановился, перед нами стояла тысячная толпа жителей города. По репродуктору передавали речь Молотова, объявившего о немецком нападении. Вечером сел на попутную машину и вернулся домой. 5/7/1941 собрали, по повесткам, в военкомате, несколько сотен будущих призывников, в возрасте 16-18 лет, и повели нас на восток. Сохраняли мобилизационный резерв. Сообщили, что мы направляемся в Донбасс, на оборонные работы, в ожидании призыва в РККА. Вел нас какой-то пожилой старший лейтенант. Прошли за трое суток 80 км до Чернобыля, вдруг, этот лейтенант выстроил колонну и громогласно приказал -«Все расходитесь по домам!». А куда идти непонятно. Постоянные слухи, что немцы обошли и прорвали фронт, высажены десанты и так далее. На наши головы немецкие самолеты сбрасывали листовки с текстом -«Жидо-большевистская армия разбита». Пошел в сторону Лебедина, это примерно 100 километров. По слухам наш район должен был туда эвакуироваться. За несколько дней туда добрался, и действительно, нашел там свою семью. Отца там же призвали в армию, он погиб в районе Харькова весной сорок второго, в возрасте 42-х лет. Нам удалось попасть в товарный поезд, выделенный для эвакуации, и занесло нас в Чкаловскую область. Работал в колхозе. Пошел в военкомат, долго обивал там пороги, уговаривал призвать меня в армию. В январе сорок второго, в возрасте 17, 5 лет, я получил повестку о призыве. Должны были направить нашу команду призывников в Челябинское танковое училище, но 23/2/1942 мы оказались в Краснохолмском пехотном училище.

Г.К.- О Краснолхолмском училище вспоминают, только тогда когда говорят о Александре Матросове, бывшем курсанте КПУ. Но Краснохолмское училище в годы войны, судя по воспоминаниям, было наверное самым круным пехотным училищем в стране. Расскажите о свое учебе в КПУ.

Ж.М.- Действительно училище было большим, пять курсантских батальонов, несколько тысяч человек. Казарменного фонда для такой людской массы не хватало, первое время нас даже селили на частных квартирах, но в пять часов утра мы были обязаны находиться в училище. Потом, когда построили новые казармы, мы спали на соломе, прямо на полу. Стояли жуткие морозы, а в училище не было исправных машин, чтобы привезти дрова из леса, находившегося в нескольких километрах от места нашей дислокации.
Курсантов выстраивали цепью от леса до училища и по одной деревянной «чушке», из рук в руки, передавали дрова по цепи. Что еще вспомнить... Была эпидемия тифа. Мы сильно голодали. Я особенно страдал от отсутствия табака. Колхоз, где находилась моя семья, был в 50-ти километрах от КПУ. Мать несколько раз приходила пешком, чтобы повидать меня, и приносила махорку. Это был праздник для всего взвода. В роте я был запевалой, часами маршировали с «гимном» пулеметчиков на устах -«Кожух, короб, рама, шатун с мотылем...»... Преподавательский состав состоял из кадровых офицеров Красной Армии, готовили нас к боям основательно и грамотно. Правда был один случай, который оставил в моей душе неприятный осадок. Командир нашего взвода антисемит лейтенант Красный всячески издевался над курсантом Рахлиным. Перед строем обзывал его и измывался. Меня он не трогал. Когда чаша моего терпения переполнилась, я, не взирая на армейскую субординацию и устав, пришел прямо к комиссару училища и потребовал пресечь в корне подобное поведение командира. Тогда я был наивным патриотом, «борцом» за справедливость. Собрали комсомольское собрание в роте, объявили Красному строгий выговор. Он заткнулся, до самого выпуска даже не пытался нам отомстить.
Через шесть месяцев после начала учебы наша курсантская пулеметная рота сдала выпускные экзамены. Те, кто прошел экзамены без «троек» получали звание лейтенанта, остальным присваивали звание «младший лейтенант». У нас не было даже лейтенантских «кубиков» вставить в петлицы. Выдали английское обмундирование, советские обмотки с ботинками.
Получил направление в Бузулук, там стояла на переформировке 293-ая стрелковая дивизия, ставшая после боев под Сталинградом 66-й гвардейской. Рядом с нами формировалась Чехословацкая бригада полковника Свободы, учения проводили вместе. В сентябре нас отправили на Донской фронт, в район города Калач, в 21-ую Армию. Я попал в учебный батальон дивизии, командиром пулеметного взвода.Слово «учебный»не соответствовало функциям подразделения. Мы воевали как обычный батальон, или были резервом командира дивизии.

Г.К.- Меня очень впечатлила книга воспоминаний Мансура Абдулина « От Сталинграда до Днепра. Пехотинец. Год на фронте». Он воевал в одной с Вами дивизии, и по его воспоминания, я знаю, какими кровавыми и жестокими были бои в излучине Дона в осенние дни сорок второго года.

Ж.М.- В октябре еще было не так тяжело, перед нами фронт держали румыны. А в ноябре, когда мы перешли в наступление, уже воевали с немцами, постоянно переходившими в контратаки. У меня во взводе был 21 солдат, три «максима» и одно ружье ПТР. За 10 дней наступления, личный состав обновился на 70 %. Почти все мои бойцы были в возрасте 30-35 лет, семейные люди. Убивает из них кого-то, а у меня сразу в голове мысль -«Сколько детей сиротами убитый оставил». Калач взяли, продвинулись дальше и здесь немцы навалились на нас.2-го декабря сорок второго года был сильный бой, мы не могли выбить немцев с большого хутора. До них было метров двести, но шквальный огонь в упор, вновь укладывал наши поредевшие цепи на залитый кровью снег. Людей во взводе выбило, остались мы с Гурьяновым, молодым парнишкой, моим одногодком, и два подносчика. Я подавал ленту. Гурьянов, наводчик пулемета, был смертельно ранен.Тело его в сторону отодвинул и сам лег за пулемет. А через несколько минут, я получил тяжелое ранение в левое бедро. Под немецким огнем, меня санитар вытащил с поля боя. Остановился он на мгновение, дух перевести, как рядом с нами упала немецкая мина.Санитара убило, и я пополз сам из последних сил .... Потом три месяца по госпиталям, Борисоглебск, Липецк. После выписки явился в отдел кадров. Был указ о направлении гвардейцев после госпиталей в свои «родные» дивизии. Кадровик посмотрел мои документы и сказал -«Фронт расформирован. Где сейчас твоя дивизия я понятия не имею. Зачем тебе мотаться и искать. Скажу тебе по секрету. В районе Острогожска выходит из окружения 184-ая стрелковая дивизия. Идут двумя группами. Одну выводит полковник Цукарев, а другую, вместе со знаменем дивизии ведет майор Кулаков, начальник оперативного отдела. Если знамя вынесут из немецкого тыла, дивизия будет сохранена». Я согласился подождать, и поехал в какое-то село, место сбора выходящих из окружения. Им повезло, знамя вынесли и часть не расформировали. Многие прорывались в гражданской одежде, но с винтовками в руках. Так я стал командиром пулеметного взвода в 262-м стрелковом полку 184 СД, провоевав в нем до конца войны.

Г.К.- Ваша дивизия на Курской дуге была в срочном порядке выдвинута на передовую, чтобы закрыть немецкий прорыв на Обоянь, кратчайшую дорогу к Курску. Чем то эти бои запомнились ?

Ж.М.- На третий день после начала Курской битвы нас выдвинули из второго эшелона, закрыть брешь в обороне. Заняли позиции в районе сел Меловое и Новенькое, в направлении на Обоянь. Это довольно близко от знаменитой Прохоровки. Рыли, а вернее вырубали окопы в известняке. Оборон был действительно «стальной». Располагали огневые средства на нашем участке обороны следующим образом : пулемет, пушка 76-мм, танк «Матильда», расчет ПТР, далее опять - в том же порядке. А на следующее утро такое началось...Представьте себе картину поля боя. Идут на нас десятки немецких танков и бронетранспортеров, а сверху, почти без передышки немецкие пикировщики кидают на нас бомбы. Наши и немецкие горящие самолеты падают и взрываются рядом с окопами, все ленд-лизовские «матильды» на линии обороны горят факелами...Немцы до траншей дошли, немецкие танки наши окопы и орудийные позиции утюжат... Рукопашные... Пулеметчиков моих выбило, остались мы втроем на два пулемета, так я перебегал, вместе со вторым номером от одного к другому, и стрелял... Моего командира роты, лейтенанта Колмогорова убило, в стрелковых ротах все офицеры выбыли из строя. Принял под командование остатки двух рот, так и воевали...Наша дивизия удержала позиции под Меловым, но какой ценой!...Уже 16-го июля, всех, кто остался в живых, вывели в тыл на пополнение. Когда мы проходили мимо Прохоровского поля и увидели сотни сгоревших танков. Побитую технику еще не успели убрать.Мы шли молча, не в силах даже осмыслить кровавую трагедию разыгравшуюся под Прохоровкой. Жуткое было зрелище...