Агапов Евгений Федорович

Родился я 20 ноября 1926 года в городе Тобольске. Мой отец Фёдор Семёнович Агапов был большевиком, и в 1918-м году его в качестве представителя советской власти направили в Ханты-мансийский округ. Впрочем, в ту пору представители этих коренных национальностей именовались иначе - остяки и вогулы.

Отец объездил всю Тюменскую область, занимался организацией рыболовецких, оленеводческих и охотничьих артелей, одно время был директором рыбозавода, потом в числе руководителей рыбнадзора. А моя мама Елизавета Ивановна работала учительницей.

Основная часть моего детства прошла в селе Берёзово под Тобольском. В определённой степени это было легендарное место. Именно там отбывали ссылку Александр Меньшиков и князь Алексей Долгоруков. У Сурикова даже картина есть "Меньшиков в Берёзово". Я до сих пор помню надгробную плиту на территории церкви, сообщавшую о том, что здесь покоится Меньшиков. Не знаю, сохранилась ли она теперь.

Был я мальчонкой невысоким, но крепким, закалённым. С малолетства ходил на лыжах, стрелял из ружья. У отца было три ружья - 16-го, 12-го и 8-го калибра. Я их все постепенно освоил, научился метко стрелять.

У меня было двое братьев и три сестры. В 1939-м году умерла мама, у неё было больное сердце. Две моих старших сестры и старший брат к этому времени уже самостоятельной жизнью жили. Таким образом, после смерти матери я оставался в семье за старшего, когда отец надолго уезжал по своим служебным делам. Заботиться о младшем брате и сестрёнке приходилось мне. Правда, и до этого в последние годы я постоянно помогал матери, соответственно, и готовить научился, и домашнее хозяйство вести.

Начало войны я не воспринял, как особенное горе. Нас ведь учили, что от врага сразу пух и перья полетят, как только кто-нибудь посмеет напасть на Советский Союз. Однако вскоре после начала войны погиб мой старший брат Иван. Он был младшим политруком, и на Калининском фронте погиб в первых боях. Моя старшая сестра Валентина была врачом. В начале войны она сразу уехала на фронт и работала там всю войну.

Мне летом 1941-го было всего 14 лет. Я оставался в Берёзове до осени 42-го года. А потом отец отвёз меня в Тобольск, чтобы я поступал в речной техникум. Надо сказать, я действительно мечтал стать капитаном речного флота. Отец ещё перед войной начал работать главным инспектором рыбнадзора Омской области, и у него был свой катер. На нём отец плавал до нового порта в Салехарде. Летом он нередко брал меня с собой, и я плавал с отцом по Оби. Обь была полноводной, широкой, и мне, мальчишке, конечно, очень нравилось управлять катером.

В училище я поступил легко: благодаря матери у меня был хороший запас знаний. Однако вскоре мне захотелось на фронт. Многие из моих товарищей рвались на войну. И мне тоже хотелось отомстить фашистам за брата, прогнать их из нашей страны. Пошёл я в военкомат. Но там со мной даже разговаривать не стали. Речной флот с самого начала был на военном положении. Соответственно, приписное свидетельство у меня было с красной полосой, и в действующую армию нас не брали, как мы ни упрашивали.

М.С.: - Как же всё-таки Вам удалось попасть в действующую армию?

Е.А.: - В 1943-м году разрешили, наконец, брать в армию пять процентов от состава речного флота. Я, ни слова не говоря своим начальникам в училище, снова рванул в военкомат.

Направили меня на медкомиссию. А у меня довольно небольшой рост был. Встал я к линейке - 1,48 м! Мне говорят:

- Парень, ну пойми ты, меньше, чем ростом метр пятьдесят в армию призывать нельзя! Никакие законы этого не разрешают. А тебе 16 лет всего. Куда ты только лезешь?!

А я упорным был. Меня убеждай - не убеждай, я через некоторое время снова пришёл в военкомат. Но и второй раз то же самое.

И до чего обидно. Я ведь физически крепким был, несмотря на невысокий рост. На лыжах умел ходить отлично. А как иначе, у нас ведь в Сибири "девять месяцев зима, а остальное лето". Мало того, я хорошо стрелял из ружья и винтовки. У меня даже четыре нагрудных знака было: "Ворошиловский стрелок", ПВХО, ГСО и ГТО. Эти знаки крепились на серебряных цепочках, ими очень гордились в ту пору. Даже один такой знак получить далеко не каждый мог. А у меня их целых четыре было, но всё равно не брали в армию.

Пришёл я в третий раз в военкомат. Снова начали мерить мой рост. Я весь вытянулся, встал на цыпочки. В итоге уложился в норму. Здоровье у меня было превосходным, и дальше я комиссию прошёл без проблем.

После комиссии нас направили на сборный пункт в Тюмень. Это был уже апрель 1943-го.

На сборном пункте кроме нас, только что призванных, находились военнослужащие, уже побывавшие на фронте. Почти все они были до этого в отпуске по ранению. Они рассказывали нам о боях, и нам ещё больше хотелось на передовую. Однако непосредственно на фронт направляли только их, а нас разбили на команды и мы дожидались, пока нас направят в учебные батальоны.

Помню, лежим мы на третьей полке (на призывном пункте были сколочены большие деревянные нары, и мы на них размещались) и вдруг выкрикивают номер нашей и ещё нескольких команд. Приказ:

- Строиться!

Приехал покупатель - лейтенант из Тюмени. Набирал он ребят в учебный батальон противотанковых ружей. А к бронебойщикам тоже определённые требования были: рост не ниже 1,75 м, образование не меньше семи классов (в то время мало кто среднее образование имел).

Выстроилось нас человек сто пятьдесят. Лейтенант отбирает ребят, расспрашивает про образование, про подготовку и т.д. Проходит он мимо меня. Я сразу выпалил:

- Товарищ лейтенант, я желаю быть бронебойщиком, возьмите меня!

Он рассмеялся:

- Иди ты, не шути! У противотанкового ружья отдача шестнадцать килограмм на плечо. Куда тебе в бронебойщики при твоём росте?! - правда, к слову, этот лейтенант и сам-то не намного выше меня был.

Однако походил он, походил. Так и не смог набрать достаточное количество подходящих ребят. Вернулся ко мне, расспросил меня и говорит:

- Ладно, сам маленький, одного маленького возьму. Может, и попадёт мне за это, но что с тобой делать.

Приехали мы в Тюмень на пересыльный пункт. Там нас сразу повели в баню. Медсёстры нас сразу же обстригли - и головы наголо, и снизу. Спрашиваете, было ли стеснение? Нет. Там ведь такой конвейер, стесняться некогда, обстригли, и сразу толкают, чтобы проходил, не задерживал остальных. Перед мытьём одна медсестра нас всех ещё чем-то вроде кисти со специальным раствором мазала в лобковой части. Мы это воспринимали просто как медицинскую процедуру: в те времена другие нравы были.

После бани нам выдали форму. Правда, новыми были только обмотки и портянки, а всё остальное было уже потрёпанным, видавшим виды. Размер обуви у меня был 38-39, а мне выдали ботинки 42-го размера. Дальше я получил гимнастёрку, брюки, шинель. Шинель была длинной, и мне её пришлось обрезать, так что хлястик у меня ниже пояса оказался. Шапку выдали какую-то жёлтую, старую. И вот, обмундированные подобным образом мы пошли по Тюмени. Идём, обмотки разматываются: Бывало, что кто-нибудь наступит, споткнётся. В общем, хоть смейся, хоть плачь!

Правда, пришли мы в расположение учебного батальона, и там нас одели во всё новое. Выдали мне ботинки 39-го размера, новое обмундирование, даже бельё новое.

Началась учёба. Я попал в 4-й взвод 4-й учебной роты и был ниже всех сослуживцев на целую голову. Соответственно, всё время замыкал строй. Командир роты Гуриш сразу определил меня своим ординарцем. Сказал, смеясь:

- Маленький, ты мне как раз подходишь.

Готовили из нас командиров расчётов. Мы овладевали стрельбой из двух видов противотанковых ружей - однозарядное Дегтярёва и пятизарядное Симонова. Учились мы быстро, каждый стремился всё освоить поскорее, чтобы побыстрее на фронт попасть.