Биренберг Иосиф Самойлович

И.С.Б. - Родился 20-го мая 1921 года в деревне Хрипля Базарского района на Житормищине. Село небольшое, всего восемьдесят дворов, и в Хрипле среди украинцев жила одна наша еврейская семья, занимавшаяся хлебопашеством.

Мой отец был простым крестьянином, солдатом воевал в Первую Мировую Войну, и после войны вернулся в Хриплю, получил несколько гектаров земли, пахал землю и вместе с моей мамой растил девятерых детей. Отец умер в 1937 году в Коростене.

К тому времени старшие сыновья уже оставили родительский дом: Мирон работал строителем, Гриша на железной дороге в Подмосковье на станции Расторгуево, а еще один брат - Абрам, служил в Красной Армии, был участником боевых действий с японцами на озере Хасан, и после демобилизации работал на химзаводе им. Войкова.

Я окончил школу-десятилетку в районном центре Базар, что в семи километрах от нашей деревни, и после школы, в 1938 году поступил на учительские курсы в Коростене. После их окончания меня направили работать в школу- семилетку в село Михайловка. Рядом с селом находился гранитный карьер, в котором работали заключеные. Вскоре после моего приезда в Михайловку, забрали, на службу в армию политруком директора школы, и, меня, 18- летнего парня, назначили директором вместо него.

Я также преподавал немецкий язык и был классным руководителем.

1-го января 1940 года меня призвали в РККА, и на станции Коростень две мои старшие сестры проводили меня в Красную Армию. Мама в это время была у братьев в Расторгуево.

Г.К. - Это был обычный призыв или целевой набор?

И.С.Б. - Я думаю, что это был необычный призыв, в военкомате, видимо, заранее знали, что наша команда набирается для службы в авиации, и поэтому брали людей только с образованием. Со мной в этот день из Коростеня призвали много народу, и все были или с полным средним или даже с высшим образованием. Я помню своих товарищей по призыву: Петр Яковлевич Кравчук - преподаватель истории, Петровский - зав. школой, Миша Дубинский, Фельдман Абраша, Миша Шапиро - все закончили среднюю школу, и так далее. Нам сказали, что срок нашей службы "по закону" - два года.

Г.К. - С какими чувствами Вы уходили на армейскую службу?

И.С.Б. - Никаких особых чувств я не испытывал: ни радости, ни грусти, ни печали, ни озабоченности. Шел служить со спокойной душой, шел отдавать свой долг Родине, как и все мои сверстники. Тем более времена стояли смутные: закончилась "Польская кампания", началась война с Финляндией, и я понимал, что служить обязан.

Поднялся в вагон, поезд тронулся - и для меня начался новый отсчет времени.

Как я тогда думал - на два года, а все обернулось иначе...

Г.К. - Куда направили команду призывников из Коростеня?

И.С.Б.- Мы не знали - куда едем. Сопровождал нас "человек-солдафон", который с первых минут начал угрожать - "в тамбур без разрешения не выходить, разговаривать только вполголоса, веселиться нельзя", и все прочее, в подобном духе.

Как великую тайну этот солдафон хранил название конечного пункта нашего пути.

Но когда позади остался Харьков, Ростов-на-Дону, мы сами стали догадываться, что нас везут служить на Кавказ. Уезжали из Коростеня в не слабый мороз, а уже через три дня поезд мчался по просторам, где, в нашем понимании, не было даже следов зимы. Из окна вагона на нас смотрели огромные горы, зеленела трава под безоблачным небом. Привезли нас в Баку, в ШМАС (Школа Младших Авиационных Специалистов). Переодели в красноармейское обмундирование, после чего мы ненадолго перестали узнавать друг друга. В школе было два основных отделения: одно готовило мотористов, другое - мастеров авиационного вооружения. Я был зачислен в оружейники. Большинство новобранцев стремилось попасть в мотористы, тогда слово - "моторист" - не звучало, оно - пело. Вскоре в ШМАСе мы приняли военную присягу. Я до сих пор помню ее текст - "... торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным бойцом. Если я нарушу..., то пусть покарает меня рука трудового народа...".

Г.К. - Чему успели научить в ШМАСе? Какими были условия службы курсантов-авиаспециалистов?

И.С.Б. - В школе авиаспециалистов мы прозанимались 4 месяца, курсанты - оружейники изучали 7,62 мм пулеметы ШКАС и 20-мм авиационные пушки ШВАК. Мы изучали их конструкцию, разбирали и собирали это оружие, учились устранять задержки при стрельбе, пристреливать пулеметы, сами наполняли металические звенья пулеметной ленты и укладывали в ящики. Была и строевая подготовка.

На общевойсковую подготовку для нас выделялось всего несколько часов в неделю. Кормили в школе хорошо, но мы получали жалованье младших сержантов, а это всего несколько рублей, но хватало, чтобы купить недорогие папиросы "Пушка", "Труд" или "Беломор". Дедовщины не было и в помине. Военная дисциплина меня не угнетала, хотя некоторые младшие командиры порой порывались муштровать курсантов. У нас в большей части были неплохие командиры и преподаватели. Помню начальника школы Швецова, его заместителя по политчасти Базахчяна, преподавателей Кругликова, Папьяна, Милованова, строевика Ранга.

Г.К. - Куда Вас распределили по окончании ШМАС?

И.С.Б. - По окончании школы мне присвоили звание отделенного командира и в качестве мастера по вооружению, вместе с другими специалистами, отправили в Ереван, столицу Армении, где формировался новый истребительный авиаполк - 84-й ИАП. Со мной вместе оказалось много ребят из коростенского призыва: Петровский, Шум, Шапиро, Фельдман, Кравчук, Мусиенко, Дубинский. Со мной в этот полк зачислили ребят, призванных из других городов: Бакалинского, Радбеля, Бронштейна, Пейсаха Кричмана, Корчагина, Бондаренко, Дябола, Матиящука... Разместили нас на территории гражданского аэропорта, в новых деревянных домах с нарами. Как только мы туда прибыли, произошло ЧП. По случаю Первомая в армянской столице состоялся воздушный парад, в котором участвовали самолеты-истребители. Но когда на подлете к городу появились бомбардировщики СБ, то кто-то из авиационного начальства сказал, что эти самолеты разрешения на вылет не получали, и на перехват поднялся истребитель "Чайка". Он выпустил по бомбардировщикам несколько предупредительный пулеметных очередей, и смертельно ранил на одном из бомбардировщиков стрелка-радиста.

Умирая, стрелок спросил у своего командира экипажа - "Это уже война?.."

В наш полк стали поступать самолеты-истребители И-153, их еще называли "Чайками". Эти самолеты отличала большая маневренность за счет уборки шасси, и наличие четырех пулеметов ШКАС, которые обеспечивали огромную плотность огня, более восьми тысяч выстрелов в минуту. Этот самолет мог также нести четыре авиабомбы, общим весом до 200 килограмм. Поставлялись эти истребители в ящиках-контейнерах по железной дороге. Фюзеляжи отдельно от крыльев. Пулеметы привозили "законсервированными". Чтобы ввести их в действие мы удаляли заводскую смазку, наносили новую, и после сборки самолета производили пристрелку. Однажды во время пристрелки у меня произошла задержка пулемета. Начал ее устранять и не заметил, когда Бородин, инженер полка по вооружению, вышел из укрытия к мишени. В это самое время произошел выстрел. Объяснить невозможно, как пуля могла пролететь мимо Бородина, отмечавшего попадания в ту самую мишень. Но наше счастье было обоюдным, пуля миновала не только Бородина, но и меня. Об этом происшествии решили не докладывать командиру 84-го полка майору Сидорову. Служить в Армении было не трудно, местный климат мне нравился, хотя летом бывало и жарко. Все служебное время мы проводили на аэродроме, вокруг фруктовые сады, виноградники, казалось, что совсем рядом находятся две вершины с заснеженными шапками - Арарат, впечатление такое, что до них рукой подать, а находятся эти горы от нас за несколько десятков километров, на территории Турции.

В город мы выходили редко, действовал запрет на выход из части без увольнительной, а давали увольнительную лишь как поощрение, один-два раза в месяц, с 15-00 до 22-00. Хорошо запомнился ереванский оперный театр, и парк в центре Еревана, прозванный "Стометровкой". Отношение армян к солдатам было очень доброжелательным. Другие армейские порядки не обременяли, строевая подготовка проводилась редко. Летом 1940 года в авиации ввели обязательные ежемесячные марш-броски для личного состава на 30 километров, с полной боевой выкладкой. К ним готовились как к нелегкому событию, но командиры о нас заботились, учили, как следует одевать портянки, как и когда пить воду, рассказывали о местах и продолжительности привалов. Летом 1940 года 84-й ИАП, включавший в себя 4 эскадрильи (всего 50 самолетов), перебазировал несколько звеньев на грунтовый аэродром в район города Ленинакан прямо к советско-турецкой границе, да настолько близко, что на взлетно-посадочной полосе мы четко слышали лай собак и людскую речь из-за границы, а наши самолеты при взлете и посадке иногда разворачивались над турецкой территорией. Здесь мы простояли до середины весны 1941 года, и здесь нас застало "печальное известие" о том, что срок службы для авиаспециалистов удлинен до трех лет. Никто даже не пикнул, выражая вслух свое несогласие или возмущение, хотя все понимали, что домой теперь не скоро. Делать было нечего. Да и незачем. Снова, не прерывая тянуть армейскую лямку, мы спокойно служили дальше. Если партия и вождь сказали - "Надо!", то мы, как всегда, ответили -"Одобрям!". Тогда же в полк стали прибывать молодые летчики, выпущенные из училищ по приказу наркома Тимошенка только в сержантском звании. Их держали на казарменном положении, как красноармейцев.