Велось тщательное наблюдение за немецкой передовой линией и за рельефом местности перед нами, определялись огневые точки, места возможного прохода в минных полях, места возможной засады, выбиралось наиболее удобное место для преодоления нейтральной полосы, намечались пути отхода. Командиры, собрав всю информацию, окончательно решали, как, какими силами и откуда мы будем добывать «языка». Непосредственно перед поиском проверяли снаряжение, смотрели, чтобы все было точно подогнано, чтобы ничего не звенело из снаряжения. Смотрели, чтобы в группе не было кого-нибудь с простудным кашлем.

Что началась при артподготовке, можете себе представить, ведь в дивизии была плотность примерно 200 орудий и минометов на километр участка прорыва. Да еще кроме этого, нас поддерживали 4-я и 8-я воздушные армии, так что бомбежка немецких позиций проводилась постоянно, штурмовики особенно били по вражеской артиллерии. Но все равно, немецкая оборона была столь серьезная, что мы с трудом ее прорывали. Передвижной дивизионный НП разведчиков находился на безымянных высотах, и вскоре мы определили, где больше подавлена огневая система противника. Если рассматривать современную Сапун-гору, то место, где сейчас расположена дорожка от ресторана до гору – это и было направление нашего главного удара по ослабленной обороне противника, там в 1944-м году располагался правый фланг дивизии.

Во время войны с Японией был один случай – нам необходимо было преодолеть три глубоких оврага, а как - командование части не знало. На другой стороне стоял небольшой лесок и я, как строитель, предложил пилить деревья и забрасывать овраги. Так и сделали. Напили, навалили лесу, первыми, чтобы там немножко уселось, пустили тяжелые танки, а за ними уже пошла вся армия. За это рацпредложение я был награжден медалью «За отвагу».

На Севере была настоящая война, четыре года, каждый поход – настоящее испытание. На Дальнем Востоке, если бы не бои в Сейсине, и очень психологически сложные вопросы в Гензане, то там войны практически не было. Была бы прогулка. Страшные бои с японцами, равные боям на Севере были только в Сейсине. Чхонджин он теперь называется. Вопрос стоял, нам быть или не быть. Нас чуть не сбросили. Сначала было задание взорвать дороги, разведать и уматываться. А фактически мы сделали прорыв, выполнили свою задачу. Нам приказано было снова вернуться в город, снова занять порт и обеспечить высадку основного десанта. А десант не сразу подошел. И опять, почти без боезапаса, держались ночь на причале. Вот была настоящая такая схватка.

Вообще в отряде порядок существовал — в плен не сдаваться. Документов мы никаких не имели, форма не строго военная, а полугражданская, полуспортивная. В случаи опасности надо было застрелиться. Биться до последнего, взрывать себя гранатами, стреляться. Помню шли в операцию, надо было срочно прорваться к немецким позициям и захватить плацдарм для высадки основного десанта, но сразу после высадки один матрос был ранен в ноги, и тащить его обратно не было времени. Он попросил, оставьте пистолет. Мы отошли метров за 100 и он пустил в себя пулю. Все!

В Литве, например, разведчики ходили через боевые порядки 1-го батальона. Заместителем командира батальона по политчасти был Элизар Абрамович. Это мой друг. Я всегда получал информацию о противника от него. Он лучше командира знал, что там творится, знал слабые места, потому что он и в обороне, и в наступлении, в телогрейке с автоматом, с солдатами непосредственно. Он был три раза ранен, три или четыре ордена получил. Я когда попал в госпиталь, мне сообщили, что он погиб и я очень переживал.

Наша корова давала всего пол-литра молока в день, так мы эту муку в нем разводили и ели… От такой жизни родители и Васька опухли. И еще нам помогло то, что старший брат Алексей как раз в это время уже служил в погранвойсках на Дальнем Востоке и прислал оттуда документы, что семьи красноармейцев должны обеспечиваться тем-то и тем-то. Он потом рассказывал, что на занятиях в части как-то заявил: «… мои родители и два братика сильно голодают, опухшие…» Так политрук сразу на него накинулся: «Враг народа!» Сняли с него петлицы и ремень, посадили под арест… Сделали запрос на родину, но когда выяснилось, что все это правда, то политрук извинился перед ним прямо перед строем.

Тогда впервые тральщики на базе танков появились, они там несколько прошли, передок разбили и все. Наших там очень много погибло. 4-го числа, когда немец остановил продвижение на второй линии укрепленной, была дана команда 3-й Гвардейской танковой армии. Третья танковая армия ночью включила сирены, включила фары и психической атакой пошла в наступление. Мы пересекли дорогу Киев-Житомир и оставили немцев у клеточки… Там было очень много немецких танков, автомобилей.

Вошли в Сталинград в январе, и нас уже осталось от этой роты человек девять и командир взвода. Привели нас – вот передний край, и все. Как раз метель поднялась, не знаем, кто справа, кто слева. Мне он говорит: «Иван, сходи хоть узнай, кто там у нас слева?» Я пошел и нашел блиндаж, зашел: «Кто?» – «Да вот такой полк» - «Сколько вас тут?» – «Нас тут 11 человек!» – «А вы кто?» – «А мы вот кто!» – «А вас сколько?» – «А нас девять». Вот и весь передний край.

Один раз мы чуть не попали к немцам в плен. Получили новые шестиколёсные английские броневики. А они сами неширокие, но высокие и от этого – не очень устойчивые. Где-то мы, наверно, зарвались, я стоял в башне, вижу: заправляются танки, думаю – наши, а это оказались немецкие. Пока развернулись… Нас спасло только то, что танк не мог стрелять потому, что он заправлялся и при этом загораживал нас от других. Мы припустили на всю катушку, пока они разворачивались, мы на горку, за поворот – и всё. А так бы могли пропасть.

Немцы, как только завидели нас, открыли по нам огонь. Смотрю: рядом кто-то упал и просит о помощи. Но у нас был такой приказ: не останавливаться ни при каких обстоятельствах, иначе немцы расстреляют еще больше матросов. Потом мы добежали до безопасной зоны, где немецкие пули нас уже не доставали. Там я стал делать поименную перекличку. Выяснилось, что часть ребят осталась лежать на поле: кто убитый, кто раненый. Но забрать раненых у нас не было никакой возможности. В этих местах и до сих пор лежат человеческие кости, я это точно знаю. Вот видишь, мы шли прямо под расстрел противника, а боем это не считали. Считали, что это просто доставка продовольствия и боеприпасов.

Когда, кажется, осенью мы переправились через Нарву, то проходили места ожесточенных боёв. На протяжении семи километров лежало очень много наших погибших солдат, убитых лошадей и немцев. Дышать было тяжело. Запах разложения лежащих повсюду трупов мешался с запахом горелого мяса, шедшим из сгоревших землянок. Воздух весь был заражен.

В ту зиму Ока и Зуша накрепко были скованы льдом. Все подходы к переднему краю немцев были заминированы, а кругом лежал глубокий снег. В сплошной темноте, под осветительными немецкими ракетами, мы незаметно пересекли линию фронта и продвигались по вражеской территории. Ночной мороз был. Главное - найти какую-либо спасительную впадину, чтобы с рассветом приступить к наблюдению. Овражек небольшой отыскали, скатились в него и зарылись в снег.

В разведке, такая система существует уже давно. Обычно мы ходили семь человек, больше не надо, а меньше нельзя. Вот немецкие траншеи. Специально наш разведчик с наблюдательного пункта, следит за передовой. Там он садится, труба очень мощная. И ведет наблюдение сутки, двое и даже трое суток. Определяет, где и как немного в сторонке, в разрыве, можно пройти, кто, сколько человек. Обычно на пулеметную точку ходили, потому что, она всегда с краю траншеи. А так, в любом месте брали. Как делается? Определили, сколько там человек, скажем, в блиндаже 3 человека, остальные приходят-уходят, наши семь человек, из них: три человека - захват-группа, и по два человека, левая и правая - группы прикрытия.

Я сколько раз в разведку ходил, всегда под своей фамилией. Всегда говорили: "Называйся собой, рассказывай где жил, иначе собьешься, спутаешься. Никаких выдумываний!" Это наши нелегалы там, они действительно разрабатывались, а тут только свое! Я и стал рассказывать про себя. Они давай меня водить, где остались еще жильцы. А те: "Да видели, да знаем!" Дед сразу: "Да он пришел… да я ж его за дровами… а ты чего так долго ходил?" Сразу так и сказал!

Мы подошли к Кенигсбергу в январе 1945 года. Долго готовились к наступлению, долго не могли взять "языков". У немцев были очень хорошие позиции: стояло 8 поясов обороны с такими огромными ДОТами. Поэтому достать их очень было сложно. Лично я участвовал в поисках "языков" на флангах при наступлении дивизии. В моем распоряжении была рота разведки. Пока наши войска готовились и подтягивали артиллерию, мы, разведчики, разведывали передний край и, в частности, расположение ДОТов. Потом заносили все это на карты. Помню, с ротой мне дали задание: "Во что бы то ни стало добыть "языка"! Несколько суток, и днем, и ночью, мне пришлось вести наблюдение за огневой системой противника.

Вообще-то взятие "языков" было обязанностью группы захвата, а не прикрытия. Тем не менее, несколько "языков" на моем счету все же было, в том числе и три, насколько я мог это уяснить, особо ценных. Многие награды я получил именно за эти "языки". Помню, как-то под Ельней нашей группе удалось захватить одного штабного писаря. На допросе он дал какие-то очень важные сведения. Мне сразу после этого вручили орден Красной Звезды. Уже потом, где-то в боях за Ригу, я получил второй орден Красной Звезды, потом медаль "За боевые заслуги".

Взводу разведки отдали приказ - разведчикам проникнуть в танк через нижний люк, через канал ствола, вращая незаметно башню танка, вести наблюдение за немецким передним краем и установить точное расположение орудий ПТА. По "габаритам" для выполнения этого задания отобрали меня и еще одного разведчика, "из тощих", танкист нам объяснил, как действует танковая пушка, где находится поворотный механизм башни, и как надо стрелять, если понадобится открыть огонь, чтобы вызвать на себя ответный залп противотанковой артиллерии.

Группу разведчиков бросили туда: "В чем дело, почему стреляют?" Сразу все остановились, люди попрятались. Мы быстро туда забежали. Смотрим, - блиндаж. Два заросших прикованных румына, с бородами, не брились. Они стреляли поверху, чтобы их освободили. Для них ясно, что фронт прорвали, идут войска, бесполезно сопротивляться. Но немцы их приковывали. Румыны дали нам понять, что сдаются.

Весной 1942 года нас перебросили под Харьков во Вторые Просянки. И здесь шли бои не на жизнь, а на смерть. В одном из таких сражений я и еще один боец потеряли связь со своей часть. Ушли в разведку, а когда вернулись, то нашей части не оказалось на месте. Нашу часть перебросили на другую позицию. Кругом были немцы. Сдаваться в плен не хотелось. И мы, вдвоем в течение месяца, под боком у фашистов пробирались к своим. Радости не было предела, когда я и мой товарищ, разведчик, уже под Сталинградом присоединись к своим сослуживцам.