Коган Семен Израилевич

Я родился 18 ноября 1921 г. Детство и юность мои прошли в г. Симферополе. До войны я попал в цирк акробатом, выступал в цирковом коллективе в Управлении передвижных цирков. Но случилось так, что во время одного из выступлений я упал. Сломал себе обе руки, и когда все переломы срослись, врач сказал: "Юноша, не вздумайте больше заниматься своим ремеслом. Потому что если еще раз сломаете, то можете остаться без руки или вообще без рук". Настало время решать, что делать дальше. И мы с моим другом, партнером по акробатическому номеру Фимой Розбаумом пошли в Одесское высшее общевойсковое пехотное училище им. К.Е. Ворошилова. В это училище мы приехали в 1939 г., успешно сдали экзамены, и началась учеба.

Все было, и практика, и теория. Учились очень серьезно, грамотные преподаватели были, капитаны, майоры, подполковники. Среди них были те, кто прошел финскую войну, с академическим образованием. Обязательно проходили строевую подготовку, по плацу учились маршировать. И боевой подготовкой регулярно занимались, на полигоне, на стрельбищах. У нас даже в училище конный взвод был, и мы, как и остальные части, дислоцированные в Одессе, раз в месяц несли патрульную службу по улицам Одессы. Нас, человек пятнадцать-двадцать, обучили конному делу, как сидеть в седле и держаться. Как раз 21 июня мы патрулировали улицы Одессы. Нам очень хотелось заранее, до выпуска, заказать себе красивые командирские фуражки, которые шили в одесских ателье. И в тот день офицер разрешил нам оформить заказ. А 22 июня началась война:

Дней через десять после начала войны в училище был сформирован сводный батальон курсантов, из тех, кто уже по полтора года проучился. Недалеко от Одессы проходила граница с Румынией, нас привезли к р. Прут и дали задание прикрывать отход нашей Приморской армии, так, по-моему, она называлась, тогда названия частей не разглашали. Немцы и румыны крепко на наши части наседали, мы едва успевали отстреливаться и отходить. Вот так и прикрывали отход. В одном из боев дело дошло до рукопашной, меня один румын ударил прикладом по голове. Я потерял сознание, и товарищи-курсанты вытащили из этого пекла. Привезли в Одессу, пролежал в госпитале при училище где-то две недели, все зажило. Молодой был, шрам только остался.

Через месяц или полтора, мы, несколько десятков курсантов нашей роты, написали рапорт на имя наркома обороны С.М. Тимошенко, с просьбой отправить нас на фронт защищать Родину. Где-то дней через двадцать было выстроено все училище на плацу, все курсанты и преподаватели, и начальник училища пофамильно зачитал что-то около ста или ста двадцати фамилий. Потом отдал команду: "Названные курсанты, два шага вперед перед строем!" Все мы, названные, вышли. После чего начальник училища нам объявил: "Согласно приказу наркома обороны, на основании ваших рапортов, вам досрочно присваивается звание младший лейтенант. И вы отправляетесь на фронт защищать нашу Родину!" Так мы стали младшими лейтенантами, если б проучились еще полгода, вышли бы лейтенантами, а досрочно присвоили младших.

Нас отправили в г. Пугачев Тамбовской области. Там формировалась 62-я отдельная сибирская бригада. Название "сибирская" потому, что основа бригады была сформирована в Сибири, а в Пугачеве ее дополняли. Когда бригада была сформирована, нас всех отправили под Москву. Я был командиром разведывательного взвода, и принимал участие в обороне Москвы. На мою долю выпало защищать столицу нашей Родины на самых ее ближних подступах, когда немцы уже были, как говорится, одной ногой в Москве. И в период боев вот что случилось: 5 ноября, нас, мой взвод, собрали, посадили на машины, и привезли в Москву. На окраине столицы нас поместили в расположении какой-то части. Мы же, разведчики, были в маскхалатах, уже не первой свежести, грязные, порванные. Вся наша служба прошла так: "Там, где пехота прошагала, там разведчики проползли". Выдали новое обмундирование, полушубки, форму, чистое белье. Там нас день подучили маршировать, и 7 ноября в пять часов утра нас снова посадили в машину и привезли в центр г. Москвы, на ул. Огарева. Там мой взвод влили в строй какой-то части, к 9.00 вышли по ул. Горького вниз. Вошли в колонну, которая прошла по Красной площади. Мороз был сильный, около 15 градусов. Парад был назначен на 11.00, а начался в 9.00. У меня в военном билете вклеена фотография, которая была сделана сразу после парада, в том самом новом полушубке.

После парада снова на фронт, 5 декабря началось наше контрнаступление, а 15 декабря в ночном бою меня тяжело ранило. Когда я пришел в себя, ко мне пришли какие-то врачи и журналисты из газеты "Красная звезда" Наркомата обороны, рассказали мою историю, как после ночного боя, команда, которая занималась захоронением, подбирала всех убитых в этом ночном бою, в их числе был и я. И вот уже когда в братскую могилу всех опускали, и дошла очередь до меня, кто-то из бойцов этой команды крикнул: "Тут один - живой! Застонал!" Этим живым оказался я. А под Москвой, в деревне Часовня, где-то под Можайском, есть братская могила, где захоронены солдаты и командиры нашей, 62-ой отдельной сибирской бригады. И на памятнике есть фамилии, в том числе и моя. Мне об этом уже после войны московские друзья рассказали, которые специально ездили, сфотографировали и прислали мне фотографию. Что Вам сказать еще?

В общем, после тяжелого ранения под Москвой я попал в московский госпиталь, потом нас, раненых, посадили в санитарный поезд. Привезли в госпиталь г. Канска Красноярского края. Там я лечился около двух месяцев, были тяжелые ранения в руку и ногу. После выписки из госпиталя я приехал в штаб новосибирского военного округа, где получил назначение на Воронежский фронт. В это время вот что еще случилось: 15 декабря меня ранило, и где-то через полгода моя семья, которая находилась в эвакуации, получила извещение о том, что: "Ваш сын, Коган Семен Израилевич, пал смертью храбрых в боях за советскую Родину". Я ведь не знал, куда их из Симферополя эвакуировали, где они. Мать получала за меня, как за погибшего на фронте, пенсию.

На Воронежском фронте тоже тяжелые бои шли. Там возглавил разведку боем. Я был к тому времени лейтенантом, командиром полковой разведывательной роты 959-го стрелкового полка в составе 309-ой стрелковой дивизии. По р. Дон проходила граница между нами и немцами, оккупированный немцами участок берега напротив нас располагался на возвышенности, а наш участок в низине. Дон в этом месте был неширокий, метров, может, восемьдесят в ширину. Оттуда немцам все было видно, как на ладони, и они обстреливали наши передовые части. Днем на нашем участке нельзя было передвигаться, часто полевую кухню обстреливали из минометов. Немцы смеялись, мы слышали их крики: "Рус! Сдавайся!" Как-то в штаб полка вызвали меня, командиров взводов и политрука роты Василия Канторского, он до войны был преподавателем в одной из московских школ. Дали задание переправиться через Дон на плотах и на лодках, только очень тихо, без звука. И вот мы ночью форсировали реку, без весел, на специально изготовленных плотах на двух-трех человек, и на лодках. Ложились грудью на скамейки в лодках, на плоты, руками загребали, чтобы плеска не было. Когда добрались до противоположного берега, тихонечко, на животах выползли наверх по откосу, где уже были передовые немецкие позиции. И пошли в ночную, психическую атаку, в три часа ночи. Ударили концентрированно, в одном месте. Немцы, кроме дозоров, спали в окопах и домах в деревушке, расположенной на высоте. Был очень страшный бой, нас было 160 человек, немцев - порядка 300-400 с пулеметами и артиллерией. Так мы выбили немцев с высоты и деревушки на ней, где у немцев располагался укрепрайон. Потом немцы начали обстреливать нас из минометов и пушек, самолеты-разведчики летали постоянно. Начались бомбардировки, но мы продержались около трех суток. Из 160 человек нас осталось 42 человека. В этом бою погиб наш политрук Василий Канторский. Он был тяжело ранен, ему миной разворотило весь живот. Когда я послал к нему двух солдат, с тем, чтобы его вытащить из этого пекла и постараться как-то переправить через Дон, он отказался. Сказал: "Нет. Вас осталось очень мало, я не хочу, чтобы еще два бойца меня сопровождали, они нужнее здесь". Он умер там, от потери крови, на высоте мы его и похоронили. Все три дня нас сильно бомбили, потом только нам стало известно, что немцы решили, что вся 309-я стрелковая дивизия решила прорвать оборону немцев и развивать наступление именно на нашем участке. А у нас задача в том и заключалась, ее не говорили перед заданием, потом уже сказали - создать впечатление, что на нашем участке сосредоточено огромное количество войск для прорыва, а на самом деле наступление проходило в 30 км от наших позиций. А мы должны были на себя отвлечь все немецкие резервы, авиацию, артиллерию. У немцев такая тактика была: сначала немецкий самолет-разведчик прилетал, корректировал все, определял наши позиции, а затем уже бомбардировщики прилетали или артиллерия огонь открывала. Вот однажды, я как сейчас помню, прилетел их "Фокке-Вульф", мы его называли "рама", набрался наглости, летал низко, чуть ли не 150-200 метров над землей. Все выискивал, где наши позиции. На бруствере у нас был ручной пулемет, и я дал своим команду открыть огонь, когда он достигнет определенной точки. Я из ручного пулемета начал стрелять, мои товарищи из автоматов, винтовок. У автоматов ППШ патроны слабенькие, очевидно, несколько пуль из ручного пулемета попали по самолету. Мы заметили, что после попадания он резко свернул в сторону, задымился, минуты через три-четыре мы услышали грохот взрыва. Когда мы по приказу вернулись на свой берег, ведь задача была выполнена, мы отвлекли на себя значительные силы врага, корреспонденты меня спрашивали, как это было, я отвечал: "Все стреляли, и я стрелял, а попал я из ручного пулемета, патроны просто более мощные". Заметку о сбитом самолете напечатали в газете "Красная звезда". За тот бой я получил свой первый орден - Отечественной войны I степени. И мне присвоили звание старшего лейтенанта.