Ковалев Н.Е.

Я родился на Смоленщине, в Рославльском районе в 1925 году. Детство наше было тяжелое, потому что семья была большая, а потом были перемены в стране, я могу сказать, что хорошо помню голодовку 32-33 года, когда были засухи. Вскорости, в 40 году была война в Финляндии, и наши родственники были на фронте. После этого в Польше также произошли перемены, были ранены наши родственники. Взрослые, старики все время читали газеты о том, что неприятности у нас и со стороны Дальнего Востока, мы очень интересовались этим. В 41 году началась война, я хорошо это запомнил, председатель колхоза приехал из Рославля и говорит - передали по радио о том, что началась война. С мая 41 года нас заставляли работать. Какие работы? Аэродромы полевые - выкорчевывали лес, работали ночью только, потому что днем никакой работы, и углубляли реку Сошь, это между Шумячья и Кричевом. Там работало три района, мы так же возили туда питание для рабочих, а когда уж началась война, тут же бросили работы эти (на аэродроме и копать Сошь). Вскоре нас попросили поехать в качестве извозчиков на аэродром , он раньше назывался Шумовский, сейчас нет его. Было дано указание уничтожить склады, потому что время уже военное, немцы стали бомбить, приближались уже к этому месту, и чтобы не досталось немцам, стали взрывать бензохранилища, сжигать обмундирование, в общем, все военные склады наши сожгли. А скот гнали! Столько скота выгоняли с запада на восток - это невозможно было! В то время хороший был урожай, погода была солнечная. Когда уже стали войска наши идти на Запад, дороги все были забиты и скот редко когда через мост переправляли, а то настил делали и пускали по нему, и много потопили, безвыходное было положение. Когда немцы пришли уже, оккупировали, они, конечно, хозяйничали, как хотели. Придут, спросят: «Матка, блох-клоп есть?» - Это чтоб блох и клопов не было: «Матка, яйки есть, сало?», и они это все брали. Когда захватили Рославль, Смоленск, самый был наплыв немцев, они стремились быстрей к Москве. Ну а мы стали скрываться: в лесу, в болотах. Они иногда приезжали, дают указание пожилым: загрузите сено на повозки, а кто не станет - они расстреливают. Мародерство было большое.

Когда уже в 43 году я призвался из Рославльского района, нас спросили: стрелять можешь? Ооо, да! Мы из пулемета стреляли, из винтовки, даже пушки некоторые ребята заряжали. Там в оврагах было много техники, которую наши бросили, и в плен попали все. Мост взорвали наши, чтобы немцы не успели переправиться... Ну нас прямо сразу на передовую: раз умеешь владеть - тут же, на второй день мы пошли на фронт, и еще не дошли до переднего края, как двое наших погибли. Каким путем? Нам разъяснили: идти друг за другом, только шаг в шаг, потому что дороги были заминированы, а нам приходилось идти рядом, оттого что местность болотистая. И наступили ногой на мину, двое, которые были рядом - погибли. Сразу мы попали под Кричев, форсировали реку Сошь и освобождали город Кричев. Вода была, конечно, холодная. Хоть и был настил - доски. Это 30 сентября 43 года было. После этого наша 385 дивизия 10 армии подошла на Пронь, там немцы на нашей стороне подожгли деревню Сашино. Нам сказали ни в коем случае не переговариваться, ничего не трогать, идти спокойно. Дали сразу указание копать траншеи для себя, и мы за ночь выкопали кто сколько смог. У меня первое время автомата не было, дали винтовку. Потом уже после боя, когда всех подобрали, была сформирована автоматная рота под командованием старшего лейтенанта Ванюкова Петра Николаевича. Он был участник финской войны, его Михаил Александрович Калинин награждал орденом Александра Невского. Утром одного нашего бойца - не молодого, а того, кто уже участвовал в боях - направили по-пластунски ползти за продовольствием, чтобы покормить нас, и он погиб. Второй поднялся, принес часа через четыре, иначе никак было. Там такие овраги большие, и немцы находились на высоте, очень удобно им обстреливать нас. В первых числах октября пошли в бой, стали форсировать, а там низкое место, болотистое и кустарник, лоза кругом. Нам дали задание - всем плести щиты, маты из этой лозы и прочего. Их бросаем и идем, у меня кончились - передают сзади, так мы на ту сторону и перешли. Первая попытка не получилась, только потеряли много, очень много людей. Потом часто в бой ходили, восемь месяцев мы стояли на этой реке Пронь, восемь месяцев! И только после Нового года, в январе перебрались на тот берег, заняли небольшой плацдарм, мост железнодорожный и насыпь. Нашу автоматную роту направляли в разведку, чтобы захватить языка, потому что разведчиков мало было. Мы взяли одного. А каким путем: взяли топор и стали под мостом стучать по доскам, как будто делаем переправу, высота большая у насыпи, зазевавшегося немца и прихватим. Чтобы немцы не окружили - в два ряда стояли, сначала автоматчики, а потом разведчики, и два человека идут на захват, а третий по прямой, вот как это делалось. После этого нам дают указание срочное (мы были во втором эшелоне обороны и я уже пулеметчиком был): оборудовать позицию в определенном месте, а с этого места уже двоих пулеметчиков уносили немцы. У моего второго номера была куриная слепота. Ночь всю смотришь за пулеметом, чтобы нас не захватили, тяжело было. Был такой случай у нас с Ванюковым на Прони: пошли в наступление, а немцы сделали ловушку, траншея глубиной в два метра и нигде не вылезти. Тогда еще медсестра Чернова попала в плен вместе с ранеными, она находилась в трех лагерях и родила дочку в Германии, а партийный билет сохранила в пучке волос. Как она рассказывала, что на ней издевались и наколки делали на коже. Муж её нашел, Чернов Василий его звали, артиллерист, они поженились еще на фронте, и он потом рассказывал, что она 13 или 14 лет потом жила с кислородной подушкой, вот как она была искалечена. Я встречался с ней после войны на встречах однополчан, а Чернов и сейчас в Калининграде живет, он на два года старше меня, был он командир орудия. Так вот, мы тогда отступили в первую траншею, немцы стали нас вытеснять, второй номер расчета пулеметного погиб, Ванюков говорит, давай заряжай ленты, а я на бруствер пулемет поставлю и буду обстреливать. Слева стали нас из автоматов поливать, видим - немцы бегут, а автоматы не достают нас, и мы там пересидели. Немцы стали обстреливать нас из миномета. Один командир отделения в блиндаже, а мне слышно, я в траншее стою, он кричит: товарищ командир полка, не бойтесь, я тут двумя руками держу! А когда снаряд разрывается - земля как будто сжимается и визжит мина в полете так громко! Мы его прозвали «ишак».

В одном бою комроты автоматной погиб от прямого попадания, блиндаж в горе был, его ординарец лежал ниже, и его только контузило, а он на топчане сидел и его осколками посекло. Один раз командира роты я спасал, пришлось даже остановить наступление. Он ехал на тачанке и подорвался на мине, у него в паху было тяжелое ранение, и я его положил на грузовую машину, которая шла с боеприпасами, чтоб привезти его в медсанбат, кровотечение очень сильное потому что было. Медсестры его уже знали, стали его уже к операции готовить, а я на этой же машине вернулся в свою роту и мы пошли в наступление. В дальнейшем нам медсестры сказали, что он скончался от потери крови. Там его и похоронили, у деревни одной, не помню уж названия.