Мартынова Александра Васильевна

Я родилась в Астрахани 23 марта 1923 года, хотя всегда считала, что родилась в 1924 году. Перед началом войны я учились в школе в Сталинграде.

А.Д.: - Как Вы восприняли 22 июня, когда началась война?

- Все горевали. Как началась война, я окончила 8 классов, и сначала устроилась учеником продавца, а потом продавцом в универмаге. А вечером я училась в школе связи. Я была в комсомоле, у меня даже сохранился комсомольский билет.

Свою фронтовую жизнь я начала в Сталинграде. Когда я окончила школу связи, война шла уже полтора года. И сразу как я окончила школу связи, меня вызвали в военкомат и сказали: "Нам очень нужны радисты. Хотите, чтобы война быстро закончилась?" Меня сразу взяли в часть, но я училась на русском языке, - а надо было на международном языке, знать на азбуке Морзе все коды. Я пришла в часть, там сразу меня переучили и оставили с заданием в Сталинграде - на случай, если немцы зайдут в Сталинград.

А.Д.: - Вы принимали присягу?

- Воевала я старшим сержантом, но сначала была рядовой. Я принимала присягу в Сталинграде, когда меня переучивали на международный код. Здесь я уже была военнообязанной.

А.Д: - Вас оставляли, как агентурного радиста?

- Да, но не получилось. Немцы не заняли город: они дошли до Мамаева Кургана, и потом их погнали. Они до Волги дошли только в районе "Рынок", - а я жила в районе Мамаева Кургана, там не было занято. Там была их линия фронта, а наша наверху. Нашей Красной Армии есть было нечего. Им выдавали сухой паек - давали один концентрат горохового супа. Вот он жует его днем, грызет - и все. К Волге ходили за водой. И вообще нашим красноармейцам было плохо…

А.Д.: - В Сталинграде вы были до сентября 1942 года?

- До того, как наши пошли в наступление: до зимы, до ноября месяца 1942 года. Все бомбежки - это все было при мне. Они все разбомбили, превратили Сталинград в развалины. Было очень, очень страшно! Там, где я жила, сильно бомбили. Мы с семьей (отец, мать и брат) ушли и спрятались в коллекторе. Это такие трубы, а сверху шоссе проходит. И вот, когда немец бомбил, это было до того страшно, я вам передать не могу. Раненые все кричали… Очень много погибло. Медсестры боялись, тоже к нам забегали. Было очень страшно! В тот раз, когда он бомбил, он закончил вечером. Весь Сталинград был в дымке, - дышать было нечем. У меня все документы в Сталинграде пропали, - потом у меня не было документов. А потом, когда паспорта стали менять, когда я пенсию оформляла, - тогда мне восстановили свидетельство о рождении. Прислали его мне - и я обалдела: оказывается, я с 1923 года. Вот тогда я пожалела: мне бы не надо было менять паспорт, пусть бы я так и считалась с 1924 года!..

Потом уже немцы подошли к Мамаеву Кургану: я там жила, и там же я была на задании. Немцы были внизу, а наши наверху, в блиндаже. Днем мы вместе с бойцами сидели на передовой, - я лично ходила на передовую. Радиостанцию я свою закопала, когда бомбили, - там была очень большая воронка. Я ведь не знала, куда её спрятать, потому что там домов не осталось, были только погреба, где мы ночевали. И вот я туда, в воронку, и закопала радиостанцию. А потом когда я пришла, пошла посмотреть радиостанцию, - а ее выкопали. Там 62-я армия проходила над Волгой, - и я подумала, что надо пойти в штаб 62-й армии. Но вдруг приходит майор. Никого не было, все спрятались: одна я сидела, горевала, куда делать радиостанция. И вот пришел майор и говорит: "Ты чего сидишь?" - "У меня выкопали радиостанцию, я не знаю кто". Мы пошли к Волге. Он был в военной форме, а я в гражданском. Помню, как немцы шрапнелью стреляли по нам… Мы добежали, там трубы были. Он мне говорит: "Лезь в трубу!" Я с одной стороны залезла, а он с другой. Мы лежали в этой трубе до самого вечера, а вечером я говорю: "Почему они стреляли? Они же днем не стреляют". Он говорит: "Потому что я военный, они увидели меня в форме". Этот майор привел меня в штаб 62-й армии, и они мне предложили работать у них. "Пойдете на задание?" Я говорю: "Каким текстом я буду вам передавать?" - "Тем текстом, который вам учили" - "Я не имею права этим текстом!"

Радиостанция у меня была "Север", весила она 2 килограмма. Они меня переправили "на ту сторону", в район Ахтуба. Подошел катер, который переправлял тяжелораненых, на нем вот так ружья стояли, как пирамида. И вот когда раненых положили, туда меня и спрятали - потому что я была в гражданской одежде. Меня ни под каким видом не брали - и поэтому майор меня так провел и спрятал в ружья. Мы немножко отошли, и нас стали бомбить. Катер качает туда-сюда. Раненые все кричали! Никогда я такого мужского крика не слышали, - как кричали раненые. Потом все же мы переправились. Части, в которой я была, уже не было, - но там были девушки, меня присоединили к ним и отправили на автобусе. Автобусы были все без стекол, окна были забиты одеялами. На автобусе мы доехали до Саратова, - а в Саратове нас уже по железной дороге повезли в Москву. В этих вагонах перевозили уголь, нас посадили на уголь - и мы так ехали в вагонах с углем. Все черные, чумазые! Когда мы приехали, то до вечера сидели в комнате, потому что были все черные, чумазые, - чтобы нас никто не видел!

Потом нас отправили в Ивантеевку под Москвой. Там нас отмыли, согрели, накормили. А потом меня, как радиста, отправили в Тарасовку. Там, в Тарасовке, я проходила "агентурные работы": лазила по деревьям, по канатам. Это самое основное! Деревья были высокие, и нас учили лазить по деревьям. Ещё мы все время тренировались на ключе, принимали. С нами работала радиостанция, мы уходили в походы и там принимали. Это одно. А второе - у нас был отдых. Нас жалели - ведь почти все потом погибли…

Там у нас было две группы: но меня одну отправили. Пришли и сказали: "Собирайся". Я быстро собралась, - мне уже был куплен железнодорожный билет. С Павелецкого вокзала я поехала в город Елец, пришла в военкомат, как мне сказали. Меня поселили у одной старушки, очень хорошей, и приказали: "Оттуда никуда не выходить!" Но потом одна девушка говорит: "Что мы сидим? Там музыка играет, танцы, а мы сидим. Пошли!" И мы пошли на танцы. И там меня увидел шофер из той нашей части, куда я попала первый раз. Этот шофер вез майора, они попали под бомбежку, и майора тяжело ранили. А он ехал ко мне, вез мне документы, а самое главное - шифр, по которому я должна была работать. Тогда он не доехал до меня - поэтому я там и осталась, не знала куда себя деть. Поэтому меня и отправили в Москву, потом в Тарасовку, где я проучилась, и потом приехала в Елецк.

И вот когда я пошла на танцплощадку, этот шофер меня увидел и говорит мне: "Слушай, ты живая?" - "Как видишь" - "А ведь документы на тебя подали, что ты погибла в Сталинграде. Майора тяжело ранило, и мы подумали, что ты погибла". Он повел меня к полковнику, тот увидел меня и удивился: "значит, долго жить будешь". После этого приехал майор Зорин, он взял меня, и мы поехали в только что в освобожденный город Курск, на аэродром. Зорин сказал так: "Мы выбросили группу, и во время приземления погиб радист, - а группа осталась целой. Мы забросим тебя. Если инструктор скажет "прыгай", но не будет костров, - ты не прыгай".

А.Д.: - Когда тренировали, прыжки с парашютом были?

- Нет. На боевой выход я прыгала без тренировки. У нас был парашюты ПД-2: прицепили, и пошел. Не успеешь оглянуться - уже на земле.

Полетели мы. Ни костров, ничего не было, - и мы вернулись. Потом полетели во втрую нчь - и снова костров не было. А на третью ночь нам сказали, что нам будут давать сигналы фонариками. Говорят: "Если будут светить фонарики то красным, то зеленым, - прыгай туда. Мы с тобой отправляем 9 мешков груза. Мы их выбросим, и там тебя найдут партизаны. Они получат груз, а тебя отправят к Бочарову". Майор мне дал письмо - я до сих пор жалею, почему я его не прочитала, - но так нас воспитывали, что нельзя чужого читать. Но так жалею, - почему не прочитала?!