Бакас Давид Мойшевич

Д.Б. - Родился 2/11/1921 в литовском городке Укмерге в традиционной семье.

Отец работал заготовщиком, трудился на хозяина по 16 часов в сутки. Кроме меня в семье росли две сестры: Сарра и Хая. Я закончил 4 класса гимназии, но жили мы бедно, учиться дальше возможности я не имел, и стал работать сапожником в Каунасе, снимал комнатку в рабочем квартале. Был далек от политики, но приход Советской власти в Литву, как и все простые рабочие-евреи, воспринял всей душой.

О том, что скоро может случиться война с немцами, я, по молодости лет, даже и не думал. 22-го июня 1941 года немцы бомбили Каунас.

Я вместе со своей любимой девушкой девятнадцатилетней Любой Краснопольской пришел на вокзал, мы сели в эшелон, уходящий в сторону России, и это нас спасло. Поезд прошел десяток километров и остановился в поле, дорога впереди была разрушена. И мы пошли пешком, через Латвию на Великие Луки. Иногда нас брали на машины отступающие красноармейцы и часть пути мы проделали вместе с ними. Это был настоящий драп, бежали без оглядки все, и красноармейцы, и штатские, в надежде хоть как-то вырваться из немецких клещей. В Великих Луках для беженцев дали товарный состав, и под бомбежкой мы уехали со станции. Оказались мы с Любой в итоге в Челябинской области, в колхозе "Согласие", где сказали, что являемся мужем и женой. Всего в этот колхоз направили 17 молодых парней из Литвы, все евреи, и только один парень был литовцем по национальности. Местные приняли нас хорошо. В октябре начались морозы, у Любы из одежды было только платье, в котором летом она бежала из Литвы, а у меня из теплых вещей была только легкая кожаная куртка. Я продал эту куртку, купил Любе фуфайку и обувь, остальные вырученные деньги и свои часы оставил ей на пропитание, а сам решил поехать в теплые края, в Ташкент. Договорился с Любой, что как только устроюсь на новом месте, то сразу ее вызову к себе. У меня не было советского паспорта, из всех документов я имел только справку из колхоза. В поезде я заболел сыпным тифом, меня сняли на какой-то среднеазиатской станции, не доезжая Ташкента, и положили в местную больницу. Кинули на пол, застеленный соломой. Лекарств и ухода не было, как жив остался, сам удивляюсь Два месяца я пролежал в этой больнице, потом меня обворовал какой-то еврей, лежавший со мной в одной палате, и когда меня выписали, то в кармане было всего 15 рублей, этой суммы уже не хватало, чтобы купить коробок спичек. Шел по горам, голодный и обессилевший после болезни, но в первый день проделал пешком 25 километров. По дороге видел , как в чайханах узбеки пьют чай с урюком, а косточки бросают на пол, так мне, чтобы не сдохнуть от голода, пришлось собирать эти косточки, разбивать их камнем и питаться зернами. В одном из кишлаков встретил русскую женщину, беженку из моего родного Укмерге, так она неделю меня кормила, но все равно, когда я пришел в Ташкенте к представителю Литовского правительства, то выглядел скелетом. В городе, на улице Воровского сидел представитель от правительства Снечкуса, занимавшийся делами беженцев из Литвы.

Он на меня посмотрел, вытащил из ящика стола 50 рублей и сказал: "Иди, купи себе чего нибудь поесть, а потом возвращайся, получишь направление на пересыльный пункт". Я купил на базаре кусок хлеба и один огурец, но только успел дожевать хлеб, как началась милицейская облава, вылавливали всех беспаспортных, беспризорников, и тех, кого подозревали в уклонении от призыва. Меня, не имеющего никаких документов, сразу задержали, и большую группу задержанных привезли в Ташкентскую тюрьму. Мы стояли во дворе тюрьмы, "прижатые" конвоем к стене, и тут слышу откуда-то голос: "Дай табаку, кинь через решетку". Огляделся и заметил, как на уровне ног, сзади меня, идут рядом зарешеченные окна камер. Отвечаю: "Не курю", и слышу в ответ из "подземелья" -"Бл..., зайдешь в камеру , мы тебя сразу зарежем!". Стали с нами разбираться, один из милицейских начальников выдал мне направление на армейский пересыльный пункт, и сказал: "Чтобы через три дня твоего духа в городе не было. Еще раз попадешься, посадим, как дезертира". На ташкентской пересылке уже была собрана команда новобранцев для отправки на формировку Литовской дивизии, на "товарняке" нас довезли до Горького, а оттуда уже доставили в Балахну.

Январь месяц, а я рубахе и летних сандалиях, даже пиджака на мне не было.

В Балахне нас привели на комиссию. Перед мной заходят два брата , их спрашивают: "Чем занимался отец?" - "Владел мельницей", и им сразу от ворот поворот, отправляют в стройбат, в Свердловск. Захожу я, поинтересовались, кем был мой отец и хочу ли я служить в армии, и тут на комиссии мне заявляют, что не имеют права меня призвать в законном порядке, поскольку у меня нет советского гражданства. Я сказал, что хочу воевать и мстить немцам, и попросил, чтобы меня записали как добровольца. Меня задержали на сутки для "выяснения обстоятельств", а потом зачислили рядовым стрелком в 3-ю роту 1-го батальона 156-го стрелкового полка 16-й Литовской дивизии. Комбатом был капитан Бицонас или капитан Вечеркус, сейчас не помню точно.

Все командиры в роте были литовцами из кадровой армии (ЛА), за исключением одного лейтенанта, русского, но уроженца Литвы. Но через месяц к нам прислали взводного, еврея по национальности, лейтенанта Коварского. Его брат, тоже лейтенант, стал в полку командиром роты автоматчиков. Рядовой состав роты был почти полностью еврейским.

В одном отделении со мной служили Мажинтер, Каплан, Коль, Калис. Еще до начала боевой подготовки, приходили политруки в батальон и спрашивали у нас, кто закончил университет?, кто имеет высшее образование?, таких отправляли на командирские курсы или в артполк. Началась подготовка личного состава, было довольно голодно, на всех не хватало оружия, получилось, что на двоих красноармейцев приходилась одна винтовка. Нас не обучали специально русскому языку, но у подавляющего большинства красноармейцев был сильный патриотический и боевой порыв, мы хотели побыстрее оказаться на передовой и отомстить за гибель своего народа. Мы, благодаря политработникам, уже знали о тотальном уничтожении евреев на оккупированных территориях. Об этом я написал своей жене Любе, которая уже работала на танковом заводском конвейере в Челябинске. В Балахне нас продержали полгода, потом перебросили в прифронтовую полосу, во второй эшелон, но в бой мы вступили только в феврале 1943 года , под Алексеевкой, которую, все выжившие бойцы потом проклинали.

Г.К. - Я Вам про бои под Алексеевкой много вопросов задавать не буду, дело в том , что Вы уже шестой человек, участник тех зимних боев 1943 года , с которым я делаю интервью, и читатели сайта уже имеют полное представление о страшных событиях, произошедших в те дни. Но чем для Вас лично стала Алексеевка?

Д.Б. - В моей памяти Алексеевка осталась кромешным адом, кошмаром, который мне не давал покоя еще долгие годы в послевоенных снах . Я помню нашу первую атаку по пояс в снегу.., и как немцы в маскхалатах расстреливали нас с высот. Все время приказы -"Вперед!". Атака следовала за атакой. Немецкие летчики-бомбардировщики и артиллеристы превратили снежное поле, на котором занимал исходные позиции наш батальон в сплошное месиво. Политруки поднимались первыми, за ними командиры взводов и мы, рядовые бойцы. Нас никто не кормил, никто не подвозил патронов, две недели подряд, мы, измученные и голодные, спали в шинелях на снегу и ежедневно ходили в лобовые атаки, от которых не было никакого толка.

Я до сих пор не могу забыть, как вытаскивал из под пулеметного огня нашего политрука литовца Олекаса, которому оторвало ногу, снаряд разорвался в цепи прямо между нами, на мне ни царапины, а политрука покалечило.

Другого политрука, российского литовца Иодгальвиса, убило на моих глазах.

Уже не осталось командиров, роту в атаку поднимал сержант. Там такие бои были...

Мы, возле деревни Хорошевка, взяли левый скат высоты (отметка 242?), заняли немецкие окопы, и нам приказывают, что на рассвете, мы должны вновь атаковать противника. Мы по сигналу ракеты стали скатываться с высоты вниз, но в ложбине нас уже ждали немцы, выкосили ураганным пулеметным огнем цепи атакующих и контратакой, прикрываясь минометным обстрелом, выбили нас с высоты. Да еще по нам ударила своя артиллерия, им наконец-то подвезли снаряды, вот они по своим и врезали в неразберихе... Перед каждой атакой бойцы материли командира дивизии Жемайтиса, обзывая его предателем и последней сволочью, мы уже знали, что ведь это он нас здесь, по своей личной инициативе всех положил, все свои полки пустил под нож, на истребление... Перед последним боем нас из роты, из 150 человек, оставалось 12.

Уже погибли мои близкие друзья, уроженцы Вилкомира: Буня Коль был убит прямым попаданием снаряда, а Юделя Калиса сразил снайпер.