В декабре 1944 года, под Новый год, как сейчас помню – утро, все небо красное. Такая мощнейшая артиллерийская подготовка была. Наши части форсировали реку Вислу и 17 января 1945 года овладели Варшавой. А мы, продолжая двигаться южнее Варшавы, освободили город Лодзь, там погиб командир нашей 19-й механизированной бригады, которой был придан наш дивизион. Его танк ехал впереди. Первый вошел танк, а там узенькие улочки, метров 10, может быть и меньше, и дом стоит. Фриц из окна ударил, броню пробило и командир бригады погиб.

Мы же беспрерывно отступали. Причем не просто отступали по определенному маршруту, а постоянно блукали в дороге, потому что постоянно впереди или на флангах от нас оказывались немцы. Приходилось останавливаться, и объезжать большинство населенных пунктов. Чаще всего там находились одни немецкие мотоциклисты, но они очень умело делали вид, что в селах находятся большие войска. Как-то мы заночевали на случайном хуторе, и когда хозяйка меня увидела, то отозвала в сторонку и говорит: «У меня тут очень много припасено хлеба, и пшеницы, и продуктов. Оставайся у меня! И мы переживем трудный период, немцы, даже когда придут сюда, то у нас на хуторе не остановятся, им здесь нечего делать, они дальше поедут. А мы останемся с тобой вместе, и будем жить, ожидая, когда наши остановят врага и придут на хутор с победой». Я подумала над предложением женщины, но побоялась оставаться. И рано утром мы поехали дальше.

А я, когда старшину убили, был сержантом еще. Его осколком мины в грудь убило. Вернее, он жив был еще. И комбат подошел к нему. Тогда кубики были, а не погоны в армии. И у него, у этого комбата, были кубики в петлицах. Старшина сказал: Пристрели меня!» День был теплый, кругом рожь такая стояла. Ну что нам было делать? Брать его с собой? Так он не дожил бы все равно. И комбат пристрелил его во ржи, а у самого слезы текут. Ну и его, поскольку самолеты же тут же летали, похоронили в ямке может полметра глубиной.

У меня был напарник, ротный приказал, сходить в другую сторону, и установить, кто там соседи, моряки или народное ополчение, пошли мы с этим, забыл его фамилию. Он только вышел из тюрьмы, подрался по пьянке, хороший малый, старше меня года на три. Мы с ним пошли, идем обратно. А кустарник редкий такой. И вдруг я замер – немцы. Мы увидели первыми, сразу за кустарники спрятались. Он показывает, он берет на себя левого, а я правого, а среднего возьмем в плен живым. А этих убьем. Они подошли метров на 8, мы выскочили, и сразу выстрелили. Я убил этого, он убил другого. А этот вообще омертвел, нечего было кричать: «Хенде-хох». Мы забрали их оружие, а этого привели, отдали ротному.

Через четыре дня нас сменила другая часть, она должна была в наступление пойти, а нам приказали выходить. А как выходить? Немцы все время бьют, только с 23 до 24 не бьют, вот в этот час мы и старались выйти. А там речушка и узенький проходит, а вокруг проходика болото. И вот мы старались в этот проходик… Кто-то пригнется, кто-то согнется… При мне один солдат утонул, я до сих пор не могу забыть, как он тонул… Он кричит: «Дочка, дочка. Спасите». Руку тянул и эта рука все ниже, ниже и ниже… И так все он утонул. И мы не могли его вытащить. Если бы мы пошли туда, то мы и сами утонем.

И вот там-то вот был налет на Электросталь. Как там все вверх летело! Какой же это был страх! Наши прожекторы ловили эти самолеты. Прожекторы, сигналы, ой как страшно было. Вот тут-то мы, а нам по 21 году было, кричали «Мама!» и плакали. И когда плакали, нам вообще хотелось куда-то бежать. Но командиры нас останавливали: что ни с места, что никуда нельзя уходить. Страшно было.

Раненые поступали какими-то наплывами, я тогда не связывала это с боями, просто определяла наплыв по тому количеству дней и ночей, которые я безвылазно проводила в сортировке, даже не ночуя в тех деревенских домах, что были нам отведены. Спали прямо на рабочем месте, ведь сортировка представляла собой большой сарай, в котором были установлены нары, и нам выделили отдельный закуток для ночевки.

В общем, продержались до вечера. Потери были очень тяжелые – в нашем батальоне за один день погибло не меньше чем по 40% состава каждой из трех рот. А у нас роты были крепкие, многочисленные – это же не пехота, а саперы! Но немцы нас тогда придавили сильно, мы уже думали, что они нас назад в воду скинут. Но до конца дня бригада все же продержалась, а вечером немцы отошли. После боев за Инячовце бригаду отвели на отдых, на десять суток. Помню, что в бригаду пришел генерал Еременко, целовал солдат, благодарил и распорядился всех наградить. И тогда мне дали орден Красной Звезды.

А я как раз когда остановился, здесь же все они совсем рядом они были. И когда я так им ответил, один из бандеровцев пошел в одну сторону пошел, а другой — в другую. А тут еще перед машиной другие ихние люди стояли. Я сразу смекнул, решил: если они увидят, что он офицер (а там плевое дело: фуфайку скинуть и будут видны погоны), меня и его здесь повесят. Я как-то быстро это сообразил и так рывком бросил сцепление. А на «Виллисе» первая скорость была до тридцати. И поехал. Там же рядом, как сейчас помню, была сделана вырубка, были такие лесозаготовки. Я двух человек сбил, они попали под колеса, и поехал. Не знаю, как я умудрился не попасть на эти пеньки, которые от вырубки леса остались.

У нас в роте был трофейный форд и вот на этом форде мы стали эвакуироваться с Верхопенья. Она размещается между двух горок небольших, а внизу протекает речонка, Пена. Мы стали выбираться, только вышли наверх, на магистраль, шоссе Курск-Белгород, как недалеко от нашей машины взорвалась бомба. Нас выбросило из кузова, слава Богу, что земля еще была мягкая. Но я повредил глаз и попал в медсанбат. В медсанбате я пролежал, наверное, неделю. И ушел искать свою часть. Нашел.

Это было 20 февраля 1945 года, под Тукумсом, когда проводилась наступательная операция по разгрому курляндской группировки немцев. Тогда мы, офицеры, перед длинным боем где-то ближе к вечеру собрались у землянки, кстати говоря, которую у немцев отбили, и стали обсуждать, как нам ночью организовать оборону. И в это время разорвалось четыре вражеских снаряда. Четвертый разорвался около нас. И мне осколок попал в правую ногу: с одной стороны зашел, но не вышел. Я тогда потерял сознание и упал в проход землянки. И на меня в это время навалились раненые вместе с убитыми.

Мой первый бой был в январе 1942 года. Под Наро-Фоминском нам надо было атаковать и отбить у немцев какой-то перекресток. Мороз был сильный, везде глубокие снега. С нашей стороны прошла небольшая артподготовка, и рота на лыжах пошла в атаку. Возле того перекрестка находилось село, и немцы в этом селе установили пулеметы, подпустили нас ближе и расстреляли. Перед атакой нас было в роте человек 80, а из-под огня вышло всего четверо. Остальные были убиты или ранены, причем раненые остались лежать на поле боя, и, скорее всего, замерзли. Немцев мы не только не достали, но даже толком и не видели.  Пришли вчетвером в батальон…

Разведчики лазили-лазили, бились-бились, но так и не смогли достать языка. И тогда было принято решение провести разведку боем. А я в то время был уже не пулеметчиком, а связистом. Связистов постоянно не хватало, и зачастую получалось как? Приходит пополнение с оккупированных территорий, а там, конечно, в основном ребята без образования и начальной подготовки, которых сразу бросили на передовую. Помню, попал к нам как-то один паренек, украинец. Побежал устранять порыв, прибегает: «Нашел и устранил!» А связи то нет, и мы его спрашиваем: «Как?» - «Связал в узел крепко-крепко!», вот вам и подготовка…

Но машин не хватало. И поэтому мы на повозках больше передвигались. И вот, значит, когда двигались, вдруг раздался сигнал: «Немцы!» И мы увидели, что в воздухе летят немецкие самолеты. Это означало, что надо куда-то разбегаться. А если были кюветы? Ведь лошадей тоже надо было куда-то в сторону отводить! А с кюветами сделать это было непросто. Обычно, если обоз по дороге ехал, то немцы, если его обнаруживали, сбрасывали бомбы по дороге. Мы во время бомбежек или разбегались по лесам, или же в кюветы падали.

Так еще Орел не освободили, а отец уже приехал к нам. Как же его по сердцу резануло, что я один из всех остался. Вот он и решил меня с собой взять. Ведь потерять тогда и меня для него означало - потерять все. Подумал недолго и обратился к командиру с просьбой забрать меня с собой. Ну комбат и разрешил: "Что там, у других есть сыны полка, пусть и у нас будет".

Я скажу откровенно: я бывал в таких переплетах, что и не думал, что в живых останусь. Хотите верьте - хотите нет. Вот как дрова колят и бросают, так люди гибли. Помню, во время одного боя я поднялся: кто без ноги, кто без руки, кто убит. Но я, тем не менее, встал. Потом услышал нашу волну: "Урааа!" Гу крики то есть. Это наша солдатня бежала. И остался в живых один, почти вся рота погибла. Но, может быть, еще до меня кто-то остался в живых. Но когда я здесь оказался, в живых не было больше никого. Я не знаю, сколько времени так пролежал.

Я в этот момент потерял сознание. Тогда Василий схватил через пилотку меня за гимнастерку, из-за чего рука с проводом из-под груди вышла, а провод натянулся. Тогда Ширков дернул меня за гимнастерку в третий раз. После этого провод оторвался от руки и ко мне вернулось сознание. Ток из тела начал постепенно уходить в землю. Состояние моего организма начало понемногу улучшаться и я это очень хорошо почувствовал. Когда встал, то увидел, что со среднего пальца и мизинца левой руки свисала обгоревшая кожа. Сразу вспомнил свою маму на пожаре в 30-х годах: у нее были тогда такие же обгорелые руки.

А потом я ко всему привык: смертельная опасность стала рутиной и о возможной или неминуемой смерти у нас никто во взводе разговоры не вел. Страх какое-то время все равно оставался в подсознании, иной раз попадешь под обстрел из шестиствольных минометов или в очередной раз в чистом поле под бомбежку - становилось неуютно. Бомбят нас беспощадно, а окопаться… - уже не успеть, и нет спасения от осколков. Зенитного прикрытия нет, авиации нашей тоже не видно, так хоть "караул кричи"…

Помню один случай. Люди нам доложили, что тогда-то по такой-то дороге проедут немцы. У нас тогда была налажена очень хорошая связь с народом! Мы заложили и хорошо замаскировали две 82-миллиметровых мины. Если вы в военном деле ориентируетесь, знаете, что каждая такая такая весит 8 килограммов. И вот поехали эти немцы. Впереди везли повозку здоровые тяжеловозные лошади, а сзади шла целая толпа. Так у них как лошадь взорвалась, так 9 человек сразу убило. Раненых было куда больше. Лошадей откинуло взрывной волной аж на десять метров.

Это действительно была беда, причем такая беда, о последствиях которой страшно было даже подумать. Радиоданные являются совершенно секретным оперативным документом. В них есть буквально всё, что интересует противника: состав радиосетей командования и взаимодействия корпуса и дивизии, нумерация полков, батальонов и приданных частей усиления, рабочие и запасные волны радиосетей, позывные, сигналы проверки связи, пароли, ключи к переговорным таблицам, наименование и нумерация соседей справа и слева и радиоданные для связи с ними, радиоволны и позывные дежурных радиосетей штабов армии и фронта и позывные личных раций комкора и командарма. Чтобы заполучить эти данные, противник, не задумываясь, пожертвует целой дивизией.