Гавриш Григорий Васильевич

Родился я на Украине 7 мая 1925 года. В Беловодском районе Луганской области. Наше село Семикозовка расположено вблизи российской границы в своеобразном треугольнике: пятьдесят километров от Ворошиловграда, столько же до Старобельска и примерно такое же расстояние до российской станции Чертково.

У нас была сугубо крестьянская семья, в которой было всего двое детей: я и младший брат Владимир 1927 г.р.

Расскажите, пожалуйста, немного о довоенной жизни вашей семьи. Например, помните ли вы голод 1932-33 годов?

Тогда мне было совсем немного лет, но кое-что все-таки помню. Например, как мама и бабушка ходили собирать колоски. А вот умирали люди в нашем селе от голода или нет, сказать не могу. Чего не знаю, того не знаю, врать не буду. Знаю лишь, что люди голодали, страдали, воровали, уезжали, все было, но вот умирали или нет, не знаю. А мы, как и все спасались, конечно, только своим огородом и хоть и жили в этот период очень тяжело, но от голода вроде не опухали.

В этом селе мы прожили до 1935 года. Дело в том, что еще в начале 20-х годов отец пошел учиться. Сначала окончил техникум, а после того, как окончил микробиологический факультет университета в Одессе, его направили на работу в Тирасполь. Там папа работал на консервном заводе, но потом его перевели на партийную работу. Вначале его избрали секретарем парторганизации в «Молдконсервтресте», а в 40-м или даже 41-м году его избрали секретарем Тираспольского горкома. В общем, в декабре 1935 года нас с братом он забрал к себе в Тирасполь, а наша мама осталась жить в Семикозовке.

Конечно, как для обычного сельского паренька из глубинки Тирасполь мне показался большим городом. Ведь уже в ту пору там работало десять или двенадцать школ: украинские, молдавские, русские и даже две еврейские. Был прекрасный для своего времени Дворец Пионеров, в котором действовало много кружков по интересам. В частности я занимался там в авиамодельном, потому что у меня была мечта – хотел стать летчиком, и как многие другие подростки мечтал поступить в военное училище. В то время это считалось, очень престижно. Кроме того, Тирасполь в ту пору был пограничным городом, и в основном пограничники из местного погранотряда вели в школах различные военно-прикладные кружки. Например, именно в таком кружке связистов мы изучали тогда телефонные аппараты – чудо техники по тем временам. И даже к общественной жизни детей в то время привлекали довольно рано. Например, разве сейчас кто-то знает, что такое МОПР? А мы все знали, что это - Международная Организация Помощи Революционерам. И не просто знали, а даже какие-то копейки платили в виде взносов. На собраниях участвовали в обсуждении различных вопросов, а уж о том, что читали запоем, думаю, и говорить не стоит. В Тирасполе до сих пор стоит здание детской библиотеки, куда мы постоянно бегали читать. Сейчас это отделение милиции на углу Ленина и Преображенской.

В какой школе вы учились?

Я учился в самом центре – в школе №8. Сейчас на ее месте нет ничего, это территория Дома Правительства, а вот стоявшее по соседству здание типографии до сих пор стоит. Учился хорошо, правда, в своем родном селе мы говорили между собой только по-украински, и учились там только на украинском языке, поэтому переход на русский язык поначалу вызвал определенные трудности. Как я шучу «поначалу говорил шо да га и только потом стал чтокать и какать». Летом 1941 года окончил девять классов, но даже не знал с какими оценками, потому что аттестаты нам так и не выдали. Просто не успели - началась война… Поэтому в 1950 году, сразу после демобилизации из армии мне пришлось ехать в Тирасполь, разыскивать бывших преподавателей и восстанавливать документы. А 10-й класс я оканчивал в Кишиневе только в 1951 году, одновременно с моей будущей женой, а ведь она моложе меня на семь лет…

Где вы жили в Тирасполе?

В трехэтажном доме, в котором располагался и сам «Молдконсервтрест» отцу выделили благоустроенную квартиру.

Отца или ваших родных или знакомых репрессии 1936-38-х годов никак не затронули?

Папа может, и переживал по этому поводу, но во всяком случае внешне этого никак не показывал. А про репрессии только ходили разные слухи, но я не знаю никого, ни среди родных или просто знакомых, кого бы арестовали.

А папа был убежденный коммунист, как говорится, «старой закалки», и очень, очень много работал. Фактически у него был ненормированный рабочий день, то, против чего он так боролся, и к чему мы вернулись сейчас… К тому же как микробиолог отец был капитаном запаса, и когда приходил домой с военных сборов в форме и с винтовкой, то для нас с братом это был повод для гордости. И это притом, что папа воевал в гражданскую и после ранения одна нога у него стала чуть короче другой. Помню, как он рассказывал, что в госпитале ему по старинке обматывали ногу липовой корой, потому что гипса на всех не хватало.

Вы жили фактически у самой границы, и может быть, до вас доходили какие-то слухи о скором начале войны?

Я не исключаю, что в определенных кругах они и ходили, но лично мне ничего такого слышать не приходилось. Правда, вспоминаю, что перед самой войной в Тирасполе появилось много летчиков, но меня это в силу юного возраста никак не насторожило, поэтому война началась для меня совершенно внезапно.

Как вы узнали о ее начале?

Года за два до начала войны отец женился во второй раз. И в то утро 22-го июня он как обычно был на работе, а наша мать только ушла на работу, на консервный завод «имени П.Ткаченко», и я остался дома за старшего с маленькой сестренкой, которой было меньше года. И вдруг часов в шесть-семь утра раздался страшный грохот – бомбардировка… Я схватил сестренку, спустился в подвал и уже оттуда услышал, как по улице забегали военные, и раздались крики – «Война! Война!» И повторяю, лично для меня это известие оказалось полной неожиданностью.

Отец также ходил на работу, но в один день просто не вернулся домой. Его настолько срочно мобилизовали, что мы даже не попрощались… А как отца призвали, мать с сестренкой и Володей уехали к ее сестре в Одессу, а я должен был подъехать к ним попозже. Где-то в августе приехал к ним, но собственно говоря, город в это время уже был отрезан, и уехать из него можно было только морем. Но для этого нужны были не то что средства, а определенные связи, а у нас их, конечно, не было, поэтому мы не эвакуировались, и всю оккупацию провели в Одессе.