Горчаков-Баргайс Гарри Григорьевич

В 1937 году моего отца репрессировали. Последняя должность отца - начальник штаба противовоздушной обороны тяжелой промышленности. Он непосредственно подчинялся наркому ОРДЖОНИКИДЗЕ. Арестовывали, как многих, ночью. Мне было тогда 13 лет, меня не разбудили, пожалели.

Перед войной я окончил 3 курс художественной школы, что соответствовало 9 классу. После нападения фашистов он с друзьями ринулся в военкоматы. Но им, 16-летним, давали от ворот поворот. Я рвался на фронт, чтобы еще и доказать, что по отношению к отцу допущена страшная ошибка, обелить себя и семью. Поэтому, когда в ОСОАВИАХИМ (Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству, предшественнику ДОСААФ - Авт.) объявили набор на курсы снайперов, я записался, не раздумывая, сагитировав и своего друга по двору Леонида (Лесика) ГРИНЕВСКОГО.

Два месяца жили в Румянцево, в палатках, тренировались ежедневно с утра и до позднего вечера. Через день - подъем в 4 утра. Раз десять ночью поднимали по боевой тревоге, прочесывали окрестные леса в поисках самых настоящих немецких диверсантов-парашютистов.

После курсов я хотел в диверсионную группу какую-нибудь попасть, но они формировались через комсомол. А я не был комсомольцем, как сын врага народа. И вот как-то узнал, что в Доме пионеров формируют воздушно-десантные части. С Лесиком отправились туда. Их взяли, никто уже про возраст не спрашивал - военные потери были огромны. Прошли очень жесткую проверку. В итоге, нас зачислили, но сказали, что вызовут, когда будет нужно.

Прошла неделя - уже сентябрь, а нас не вызывают, война вот-вот без нас закончится, как мы все тогда думали,. - И тут вдруг я узнаю, что формируется 3-я московская коммунистическая дивизия - от каждого из 25 тогдашних районов по батальону для обороны Москвы. И нас с Лесиком туда взяли. Приодели, выдали винтовки и отправили на Волоколамское шоссе. За Тушинским аэродромом начали рыть окопы. Мы заняли оборону во втором эшелоне. Нам завезли гранаты, бутылки с зажигательной смесью.

Я, хоть и снайпер, был со всеми на общих правах. Это потом, после 42 года, начали снайперов беречь, они в атаки не ходили. В среднем солдат выживал три атаки - или убивали, или ранили… В октябре вдруг узнали, что я не комсомолец. А меня в составе разведроты посылали в ночные разведки, в которых мы встречались с немецкими передовыми соединениями, обстреливали их позиции, не давая спокойно спать врагу. Вот после одной из успешных ночных вылазок меня вместе с другими отличившимися бойцами на собрании приняли в комсомол, отвезли на грузовике в штаб дивизии, который располагался у метро "Сокол", где мы и получили комсомольские билеты.

Еще несколько стычек с немцами было у Сходни, но в серьезных боях наша дивизия не участвовала. Мы были призваны закрыть собою брешь в обороне, если бы она была прорвана. На Москву наступали 11 немецких дивизий - 7 пехотных и 4 танковых. И это на участке фронта примерно в 4 километра. Каток! Стоявшую перед нами Панфиловскую дивизию, состоявшую из казаков и жителей Средней Азии, они буквально смешали с землей. Прорывавшиеся танки встречала и уничтожала уже наша дивизия.

По фильмам многие представляют, что бой - это, когда немцы бегают перед тобой. Но на самом деле можно было воевать год и не увидеть ни одного немца. Под сплошным огнем порой и голову не поднять…

Когда началось наступление, 3-я московская коммунистическая дошла до Манихино (Истринский район), немцы практически бежали. На нашей стороне были и 40-градусные морозы. Всюду была вышедшая из строя немецкая техника. Затем ополченцев отозвали с фронта, привезли на Савеловский вокзал. Оттуда перебросили до станции Бологое (на полпути между Москвой и Санкт-Петербургом). А затем в полной выкладке (с лыжами на плечах, в масхалатах, с винтовками, запасом патронов, гранатами и продуктами на 3 дня) полк прошел 200 километров за трое суток по глубокому снегу. Лыжи несли на себе, чтобы никто не ушел вперед или не отстал, и можно было контролировать всех.

Шесть человек из полка тогда на марше не выдержали, свалились замертво. А я во время коротких привалов научился, как и другие, спать стоя, на "трех точках": расставят ноги, схватятся за дуло поставленной впереди винтовки, обопрутся подбородком и - мгновенно засыпают. На марше, бывало, засыпали и на ходу: падали тогда, как подкошенные, а сверху лыжи и винтовка еще били по голове. Одеты были в теплое байковое белье, свитер, телогрейку, шинель, масхалат и валенки. В таком наряде особо не разбежишься, но он спасал от обморожений, когда спали на снегу, подложив под себя лишь еловые ветки.

После марш-броска (февраль 1942 года) полк оказался в районе Новой Русы (Новгородская область). Там были жуткие бои с окруженной немецкой 16 армией. Фрицы сидели хоть и в окружении, но горя не знали - продуктов хватало, жили в деревнях, не высовывались. Каждую деревню делали неприступной крепостью. Сгоняли людей, вокруг насыпали снежный вал метра в полтора-два и заставляли еще все это обливать. Получался непробиваемый защитный рубеж, за которым и не видно было, что творится в деревнях.

В начале войны был лозунг: "С марша - в бой!". - Люди, которые еле ноги передвигали, посылались в атаку. Они измотаны были до полной апатии: война - не война, жить тебе или не жить - уже было все равно, люди буквально засыпали в бою, двигались, как сомнамбулы. Падали под огнем и ползли до тех пор, пока никого не останется. Рядом, допустим, был овраг, по которому можно было пробраться без потерь, но приказ давали идти в атаку по полю, прямо на пули. В 41-м и практически весь 42-й год была тактика лобовых атак. Приказали взять к 23 февраля или к другой праздничной дате укрепленный населенный пункт, и - все. Без всяких обходных маневров, прямо на пулеметы и минометы. Это был кошмар!