Григорьев Дмитрий Кириллович

Я родился 5 мая 1921 года в деревне Шатино Андреапольского района Тверской (позже - Калининской) области. Кроме меня, в семье было ещё четверо детей - два брата (Павел и Иван) и две сестры (Зинаида и Мария). Фамилия наша была Зуев, но потом я её поменял на Григорьев, т.к. меня все называли "Зуй", и мне это прозвище сильно надоело. Фамилию Григорьев я взял в честь деда - его звали Григорием. Сначала мы жили на хуторе в стороне от Шатино, но после организации колхоза наш дом со двором разобрали и перевезли в деревню. В 1934 году я окончил 4 класса начальной школы. В комсомоле не состоял.

Несколько предвоенных лет мы жили без отца, т.к. в 1937 году его осудили за "вредительство". Он отвёз на конной упряжке по каким-то делам в город колхозного бухгалтера. Там они немного выпили, на обратном пути ехали "с ветерком" и загнали насмерть колхозного коня. В то время порядки были строгие, да и конь оказался племенным жеребцом. Отец всю вину взял на себя, чтобы бухгалтера не осудили. В общем, отца сослали в лагерь, кажется, в Карелию. Оттуда он уже не вернулся, ни одного письма от него не получили. Но на нашей судьбе такой приговор особо не отразился. Павел закончил войну в звании гвардии капитана (был артиллеристом в дивизии имени В.Чапаева). Мне после войны одно время доверили быть председателем колхоза, потом предлагали поехать в Москву на курсы Высшей партийной школы. А сестра Мария даже работала на Монетном дворе в Кремле, а муж её был шофером в правительственном гараже, возил самого Сталина.

Работал я молотобойцем, помощником кузнеца. Мог выковать подкову, подковать лошадь, умел многое другое. Любил порыбачить, даже сомов ловил. В обеденный перерыв, бывало, поедешь на речку и наловишь вилкой под камнями десяток налимов, вот и обед для семьи.

В РККА я был призван 28 ноября 1940 года и сразу был направлен на обучение в 195-й запасной зенитно-артиллерийский полк, который размещался примерно в полутора километрах от Баку. Там я был рядовым связистом-телефонистом: изучал устройство телефонного аппарата, учился пользоваться позывными и прокладывать линию связи - брал "катушку" на плечо и бежал с ней три километра за время, определённое нормативом. Наша воинская специальность называлась "специалист полевых кабельных линий". Радиоделу, "морзянке" и обращению с рацией нас не учили - в сухопутных войсках рации тогда были редкостью. Была строевая подготовка, также учили пользоваться противогазом. Никакой "дедовщины" в то время не было. Присягу я принял 28 декабря 1940 года. Из времени учёбы в Баку запомнилось обилие овощей и фруктов. Но не всегда это было на пользу. Помню, как-то наши бойцы наелись немытых помидор с бахчи и потом долго маялись животами. Интересно было смотреть на местных жителей. Едет, например, тамошний мужик на арбе, одет в цветной халат, и поёт какую-то песню.

В апреле 1941 года нас поездом перебросили в Ленинград, зачислили во 2-й прожекторный полк и разместили в казарме на Обводном канале, где усиленно готовили к первомайскому параду. Нас муштровали около трёх недель, вырабатывая твёрдый шаг, каждый день по 3-4 часа. После такой маршировки ноги очень уставали, "гудели", но потом это никому не пригодилось - началась война. Перед самой войной мы переехали в летний лагерь в лесу рядом с финской границей. Жили в палатках, каждое утро делали физзарядку, бежали кросс около 3-х километров по лесной дороге на пограничную реку для умывания. Как-то раз меня поставили на эту дорогу ночью часовым. Было довольно страшно, т.к. к 10-ти вечера уже ничего не было видно. Я даже чуть было не выстрелил из винтовки в какого-то офицера, набредшего на мой пост. Войны мы как-то не ждали, о такой угрозе не говорили на политзанятиях и, тем более, не писали в газетах.

Утром первого дня войны я был в наряде по кухне. Приготовили завтрак, и вдруг - тревога. Вскоре дали отбой, строй распустили. Но потом снова сыграли тревогу, построили с оружием и отправили пешком на командный пункт в военный городок, в километрах 15-ти от лагеря. Ушли в одних гимнастёрках; нам даже не дали время, чтобы забрать из палаток личные вещи. А с КП нас отправили обратно в лагерь за вещами, но он уже горел, подожжённый финнами. Одновременно финны начали артиллерийский обстрел. Так и пропали в том лагере моя бритва, воротнички, ранец и гражданская одежда.

После возвращения на КП полка, я, хоть и числился простым рядовым-связистом, был назначен командиром прожекторного отделения. Назначили нам "точку" для дежурства, и мы туда поехали. В моём подчинении был расчёт из 6-ти человек, в том числе шофёр. Солдаты мои были из разных мест и национальностей: ленинградские, из Нижнего Новгорода (тогда г. Горький), из Башкирии. Не все они были добросовестными, но были и хорошие товарищи. Один раз попался совсем отпетый тип, даже пришлось бритву у него отобрать, а то он грозился меня зарезать. Хотя я старался всегда всё мирно уладить, не строго по уставу.

Главным нашим оружием был мощный прожектор, установленный на грузовом автомобиле и питаемый от встроенной динамо-машины. Из личного оружия были только винтовки. Но её мне ни разу не пришлось применить. Гранаты были, но мы их с собой не брали - по нашей службе от них только лишняя тяжесть. Поначалу носили противогазы, но потом многие бойцы их выкидывали за ненадобностью. Мы дежурили на заданной "точке" и, в случае тревоги, освещали ночью немецкие самолёты. Потом по ним "работали" батареи наших зенитных орудий. Уже не помню подробно обязанностей каждого бойца в расчёте. Я командовал, кто-то поворачивал прожектор, шофёр следил за работой двигателя.