Козлов Анатолий Венедиктович

Козлов А.В. 1943 г.

- Я из казачьей семьи, казаки не дружили с коммунистами. Мои двоюродные братья Виталий, Николай, Славка, учились в школе в станице Маркинской с 1-й по 10-й класс. А моя семья уехали из хутора Карпова в Обливскую. Я там пошел в 1-й класс. Пашка тоже со мной пошел в первый класс. Он своего деда называл урядником, тот его со школы встречал.

Помню, приехал дед Елиазар Иванович, или как мы его звали дед Лиза. Он служил в сотне донских казаков при царе. Приехал к нам в Обливскую и привез мне в подарок пугач, детскую игрушку. Помню, как лежал он на кровати и о чем-то переживал. Улыбки на его лице я не увидел. Потом он уехал. На окраине Обливской в сторону Морозовской был базар, там собирались ярмарки по воскресениям. Люди из хуторов съезжались, все было на гужевом транспорте, там были быки, коровы, овцы, козы. Песок нагревается так, что босиком ходить не возможно, другой раз лазили по заборам. Нельзя идти по песку, так жарило солнце. Пришли туда, вдруг моя мама встречает своих из хутора Карпова, откуда мы приехали. Спрашивает, как там наши? - Их уже нет, их выслали, раскулачили, отправили на Соловки.

Я окончил первый класс. Мой отец учитель сельской начальной школы, в Обливской он работал помощником бухгалтера или счетоводом. Был Колесников Михаил Корнеевич главный бухгалтер. Моего отца вызывают в ОГПУ: «Ты должен следить за Колесниковым и нам доносить». - «Я не могу этим заниматься». - Ты не забывай, что у тебя теща лишенка живет ... А бабушку освободили - она откупилась дорогим кольцом, а дед там остался. Она приехала к своей дочери, моей матери. Обстановка была тяжелая, голод. Хлеба не хватало. Мы уехали в Донбасс на станцию Никитовка. И там отец устроился в Трестдоннарпит. Сеть столовых, где питались рабочие из шахт. Донбасс снабжался лучше. Согласно тех правил, ему полагался в сутки раз обед. На этот обед он брал всегда меня. И обед делили пополам. Был голод. На станции в Нититовке прямо штабелями лежали покойники, я видел это сам. Это и был голодомор. Голодные люди набрасывались и отбирали хлеб. Там я пошел во 2-й класс. Но учиться не стал. Там все хохлята. Кацапа привели... все говорят по-украински, я ничего не понимаю, класс хохочет. Я не пошел во 2-й класс, мать решила, что отец учитель, программа не сложная, научит. Пропустил 2-й класс. Управляющий трестом был старый большевик честный человек Греков, жил на Собачевке в одном бараке с нами.

Потом отец переезжает в село Корсунь, в районе Енакиево бывший город Рыкова. Там жили молдаване, и я там пошел прямо в 3-й класс. Естественно, пропустил целую программу. Отец на работе целыми днями. И вот Колесникова Михаила Корнеевича, за которым отца обязывали следить, его, в конце концов, арестовывают, якобы он имел чин какой-то в царской армии. Посадили в тюрьму. У него была дочь Галя 1922 года рождения, она залезет на забор, говорит, отпустите папку... Колесникова увозят в Шахты Ростовской области, и там его расстреливают. У него были очки в золотой оправе. Жена Васса Мартыновка Колесникова. Едет в Шахты, в надежде хоть взять очки память о муже. Никто их не отдал, вернулась со слезами обратно. В один из дней Галочка мне подарила открытку, мальчик с горы спускается на лыжах с розовыми щечками. Подписала: Толя, будь и ты таким здоровым... потерял я ее...

Дед Елиазар умер в ссылке. Он не дружил с моей бабушкой Ольгой Семеновной. У них было трое детей. Две дочери и один сын, а один ребенок умер. Под конец оказалось, что у него была в хуторе любовница. Гулял дед.

- Большое хозяйство было?

- У деда Лизы, да, нет. Лошади, быки, коровы были. Был ледник. Они с речки Россошь завозили лед, он всю зиму там лежал, на нем хранили продукты.

После войны отец с матерью жили в Шахтах. Потом решили переехать в деревню. Продали в Шахтах дом. Уехали в хутор Карпов на Родину.

Из станции Никитовка переехали в Корсунь, пошел учиться в третий класс. Естественно, отставал от пацанов. С горем пополам закончил там третий класс. Там на украинском все. Там им овладел.

В это время убили С.М. Кирова в декабре, висели траурные флаги. Отец работал бухгалтером в совхозе. А директором совхоза был Вашкевич. Отец составлял отчеты, уже совсем бросил учительство. Уже стал профессионалом, составлял баланс. Поехал в управление в Енакиеево. Ему там говорят, Никандрович, ты читал газету? Там написано, бывший поп Козлов Венедикт Никандрович, который работает в совхозе бухгалтером, ночью пробрался к трактору, слил керосин... Оказывается, у них был парторг, который был командировке, ему полагались командировочные, отец ему их выплатил. А потом этот парторг приносит еще одну справку, требует, чтобы ему выплатили еще раз. Отец по натуре честный человек, видит, что это подделка. И отец ему отказал. А в этой газете еще подписи под статьей десяти трактористов. Отец потом приходит к ним и говорят, ребята, как же вы подписали такую кляузу. Они и говорят, что они расписались за мыло. А он их подписи в газету под кляузную заметку, а он был секретарем партийной организации. Отец приходит к этому Вашкевичу и говорит, в такой обстановке не могу работать. Отец решил оттуда уехать. И мы вернулись обратно в Шахты. Там купили недостроенный дом по улице Володарского. Начал учиться в 4 классе в 10-й средней школе. Я принимал активное участие в школьной жизни, играл в джазе на мандолине и домбре. У нас был такой хороший джаз, - первый джаз, он тогда только зарождался. В те дни мы носили «испанки», прямоугольные пилотки. Тогда была война в Испании, и мы помогали испанцам. Петя Суханов, ученик 10-го класса, создал этот джаз: сам он играл на скрипке. Мы выступали с этим джазом перед началом кино в фойе кинотеатра, и всегда люди с удовольствием нас принимали. У нас была такая песня: «Дядя Ваня, дядя Петя, а-а-а здравствуйте... Каждый из нас почти Бетховен, это надо понимать, и разрешите заверить вас, что это первый в Шахтах джаз». Это был наш коронный номер! Еще я ходил в радиокружок. Его руководителем был Анатолий Александрович. Он ходил на костылях, ноги у него плохо работали. Там монтировали приемники, я собрал детекторный приемник на наушнике. Тогда радио не было, и когда я этот приемник принес на улицу (а я жил на улице Володарского, дом 22 на Пролетарской шахте), ребята собрались гурьбой, человек 10, и каждый вырывает этот преемник, чтобы послушать! А слушали мы московскую радиостанцию РВ-1 имени Коминтерна. Вдруг мы услышали в Шахтах город Москву. Радио не было у людей!

Вдруг к нам в школу пришли летчики из аэроклуба. Как раз в этой время авиация была на подъеме. Спасение «Челюскинцев», Полеты Байдукова, Чкалова. Мы в этом мире жили. У меня дома, в моей комнате, висели их портреты. Был такой призыв: дать стране 150 тысяч летчиков. Я взял и записался в аэкроклуб после 7 классов. Начал учиться, изучать материальную часть, лонжероны, стрингеры и прочее. Короче говоря, устройство самолета. Пятицилиндровый двигатель воздушного охлаждения М-11, 110 лошадиных сил. Уже приступили к полетам, и вдруг приходит комиссар аэроклуба и говорит: «Курсант Козлов, больше не приходите на занятия, вас отчислила мандатная комиссия». Для меня это был удар. Я был в недоумении. Разобрались: оказывается, это произошло по причине того, что мой дед Левшин Елизар Иванович, отец моей мамы, был в 1930 году раскулачен. И я как внук кулака по моральным качествам не подходил. Куда деваться? Я уже отстал от ребят в школе. Мои одноклассники уже учились на класс впереди меня. Я не пошел в школу, мое самолюбие мне этого не позволило, я сказал: «не пойду в школу», и пошел на работу на авторемонтный завод, который ремонтировал автомобили ЗиС-5. На этой базе строили автобусы, монтировали кузова. Тогда промышленность не выпускала автобусы, а они требовались, чтобы перевозить людей. Рабочих было мало, и меня взяли. Я познакомился с инструментом, с дрелью, - но ребята летали на У-2: как увижу, реву, мне обидно.