Луферова (Смирнова) Кира Ивановна

Я Луферова (Смирнова) Кира Ивановна. Родилась девятого мая 1924 года в городе Данилове Ярославской области. Мой отец Иван Фёдорович работал кровельщиком. Мама, домохозяйка. Растила троих детей, и работать пошла только в войну, уже здесь в Ленинграде. Сюда мы приехали в 1928 году. Брат Борис 1920 года рождения, работал на Адмиралтейском Судостроительном Заводе, тогда он назывался имени Марти. Ему очень хотелось идти служить в армию, и он приписал себе два года. Был призван, и война застала его в рядах Красной Армии. Всю войну брат служил шофёром. Вернулся живой и здоровый. Это было большое счастье. Сестра вышла замуж и уехала вслед за мужем в Комсомольск на Амуре. Всю войну они жили там.

В Ленинград мы приехали не сразу. У папы был брат, живший на станции Мга тогда, являвшейся районным центром Ленинградской области, (ныне Кировский район) Он работал на «Электротоке». Обслуживал линии высоковольтных электропередач. Потом папа устроился на завод в районе платформы Фарфоровская. Это уже в Ленинграде. Кровельщиком по ремонту вагонов. Там он трудился до самой войны и своей смерти в блокаду. Папа был очень трудолюбивый. Что бы перевести семью поближе он дополнительно устроился работать в ЖАКТ (Жилищно-арендное Кооперативное Товарищество) посёлка Петро Славянка. Сейчас это Колпинский район Санкт-Петербурга, а тогда мы относились к Слуцкому (Павловскому) району Лен. обл. Там дали нам «хатку». Бывшая прачечная, какая то. От сырости мама заболела и попала на полгода в больницу. Сестра к тому времени с нами уже не жила. Папа всё время был на работе, и мы с братом жили вдвоём. Потом нам дали квартиру в три комнатки занимавшую второй этаж двухэтажного дома. Вот тогда мы зажили припеваючи.

Закончив 8 классов школы, я поступила работать на Центральную Телефонную Станцию на улице Герцена. Там и застала меня война. Помните старые фильмы о революции? «Ленин в октябре»? Там есть эпизод на телефонной станции. Вот на такой станции работала и я. Такой большой зал там стоит огромный коммутатор. Во весь зал. Вдоль него плотно в ряд сидим мы. У каждой телефонистки свой «стол». Не стол в прямом смысле, а такой квадрат с гнёздами или как их называли, ячейки. Мы называли это «Поле». У меня одеты наушники и на груди висит микрофон. В руках два шнура со штекерами. Один шнур «опросный», по которому я разговариваю с абонентом. Второй, парный к первому «соединительный». Когда человек звонит, у меня зажигается лампочка. Я подсоединяюсь и спрашиваю с кем его соединить. Он называет, и я соединяюсь с нужной ячейкой. Если на том конце берут трубку, то я их соединяю, а если никто не подходит, то отвечаю, что никого нет. Если номер занят, то при касании шнуром гнёздышка раздавался зуммер. И я отвечала, что номер занят. Когда разговор оканчивался, у меня на столе загорались два красных сигнала. Ячейки располагались передо мной, влево и вправо, на расстоянии вытянутой руки. А что бы достать до самых верхних, приходилось вставать со стула. Работали мы в три смены по шесть часов и получасовым перерывом на обед. Уже в то время наша станция была устаревшей. В Ленинграде тогда работали первые автоматические телефонные станции.

Довоенную жизнь я вспоминаю с добрым чувством. У нас в посёлке все люди были дружные, хорошие, хоть и жили мы не богато. Все друг друга знали. Молодежь ходила в клуб на танцы. В нём работали разные кружки. Драматический ставил постановки. Мы были молодые и как то радовались жизни.

22-го июня утром приходим мы с танцев и вот такое сообщение.... С 21-го на 22-е я работала в ночную смену. Возвращаясь, зашла в клуб. Потом легла поспать. У нас был приёмник «ФИ-235». Он был включен, и именно по нему я услышала выступление Народного Комиссара Иностранных дел Молотова. Но, кажется, ещё до этого обратила внимание на появившиеся в небе наши самолёты. Они летают, летают и как то мне стало тревожно.

Всё же наверно по тому, что мы были такими молодыми, мы не ощущали, какая беда свалилась на нас. Взрослые по-иному это воспринимали чем мы. Ещё помню, что тот день был очень тёплый и солнечный.

Враг быстро приближался, и с каждым днём становилось всё тревожней. На улицах города висели такие рупоры, по которым передавали сообщения. Как только начинали их передавать сразу у репродукторов собирались люди и молча, слушали последние известия. От работы нас направили под Лугу рыть окопы, в район станций Мшинская, Дивинская. Там выдали лопаты и мы стали рыть противотанковый ров. Работать было очень тяжело. Земля там очень плотная. Кормили хорошо. Ночевали в каких-то сараях на окраине деревни. Людей работало очень много. Правда, мы были там не долго. Потому, что он нас стал бомбить. Мы были плохо организованы, во время налёта все разбежались, но после как-то скучковались и решили уходить с этих окопов. По тому, что он по этим окопам бил, бил, бил.... Были жертвы. Как налетит, бросает бомбы, стреляет из пулемётов и сирена ещё. Летит низко, низко. Только разве рукой нам не машет. Помню, выбежишь из деревни и прячешься в картошке. Вот мы собрались и лесами, лесами добрались до Ленинграда. Это на словах, а на самом деле всю дорогу нас бомбили, обстреливали, высаживали десанты. Мы бежали, бежали... Всё было не предсказуемо, всё так ново и очень страшно. Помню когда я уже ехала из Ленинграда домой через Сортировку, Обухово, то всё вокруг мне виделось в ином свете, чем когда я ездила по этому пути домой с работы. Я продолжала работать на телефонной станции. На работу опаздывать было нельзя. Не смотря, что я поездом ехала и тревоги, тревоги без конца. Потом я стала пешком ходить до Рыбацкого, а от туда ехала на 46-м трамвае. Но когда объявляли тревогу транспорт не ходил. Надо было выходить и прятаться в ближайшем убежище. Но опоздать нельзя. И вот, не смотря на запрет передвижения во время тревоги, выскочишь из остановившегося трамвая и бегом. Лишь бы не опоздать на работу. Находясь на работе, при объявлении тревоги половина телефонисток уходила в убежище, а другая оставалась на рабочих местах. Каждой из оставшихся приходилось работать за себя и за ушедшую соседку. Нам выдали каски, которые мы надевали во время обстрелов или бомбёжек. Каска жмёт, в ней так неудобно.

Во время войны поднялась нагрузка работы. Если в обычное время загорится сигнал, я отвечу и соединю то теперь всё «поле горит». Не успеваешь отвечать. Это всё вызовы. Да ещё шнур под стулом запутается. Его не вытянуть, ну просто катастрофа. Но мы старались. Не всегда я ходила домой. Иногда после смены на диване поспишь и снова на работу. По счастью в нашу станцию попаданий не было. Были, конечно, взрывы не далеко от нас. Помню на улице Гоголя (Малая Морская) бомба попала в угол дома.

Осенью не далеко от нашего посёлка у кладбища рыли противотанковый ров, шедший вдоль речки. Мы решили туда сходить. Когда подошли, налетели немецкие самолёты, и началась очень сильная бомбёжка. Было очень много убитых и раненых среди работавших здесь женщин и подростков. Только самолёты улетели, сразу все бросились помогать раненым. Перевязывали и выносили к станции. Там укладывали на вокзале. Потом пришел поезд и увёз раненых в Ленинград.

В то время нас кормили в основном чечевицей. Немцы с самолётов сбрасывали листовки, в которых писали: «Дамочки не ройте свои ямочки. Чечевицу съедите и Ленинград сдадите». Помню, их много носило ветром по полю. Но никто не обращал на них внимание. И даже мысли ни у кого не было о сдаче города. Что вы, что вы... Хотя вот вспомнила один случай. На первом этаже нашего дома жила немка Ланберг Лидия Алексеевна. Она ещё держала четырёх овчарок. Такая высокая, статная женщина. Работала в булочной. До войны все мы жили дружно. А когда началась война, она стала говорить: «Ничего, ничего вот немцы придут, вы своё получите, почувствуете». И вот так всё пугала и стращала. Сама я этого не слышала, но мама и другие рассказывали. И потом её забрали. Был суд, куда вызывали соседей. Они говорили, что и на суде она вела себя вызывающе. Как её наказали, я не знаю. Врать не буду. А вообще рядом с нами жили немцы и финны. Хорошие люди. Так же с нами бедствовали. Но потом их выселили и ещё поляков тоже. У меня была такая знакомая тётя Зося. Между нашей Славянкой и Шушарами была деревня Гары. Там жили финны, как мы их называли «чухны». Их тоже всех выселили. Даже не знаю куда.