Лурье Марк Иосифович

М.Л. - Родился 8/10/1923 в китайском городе Харбин.

Моя мама, Цецилия Иосифовна Тарлинская, происходила из забайкальских евреев, родилась и выросла на станции Хилок, в 1916 году окончила медицинский факультет Харьковского Университета, и в качестве военного врача была мобилизована в царскую армию. В 1918 году мама уехала в Харбин, где уже жила ее сестра, и так там и осталась, со временем стала работать врачом-рентгенологом в больнице принадлежавшей управлению КВЖД. Отец, Иосиф Лурье, родом из Белоруссиии, сын владельца конюшен, в начале века был призван на службу в кавалерию, дослужился до фельдфебеля, и в 1912 году уехал к брату в Нью-Йорк, там ему не понравилось, он перебрался в Харбин, где занялся коммерцией. Здесь, в китайском Харбине, центре русской эмиграции, мои родители встретились и поженились. Еще в 1918 году, когда в Харбине открылось советское консульство, родители взяли гражданство Советской России. Все русское население города жило обособленно в своих кварталах, китайцев мы видели редко, обычно это была чья-нибудь прислуга или мелкие уличные торговцы, да и то, большинство из них пыталось изъясняться на ломанном русском языке . В эмигрантском Харбине уклад жизни был русско-европейским, но предпочтение отдавалось старой русской культуре, влияние Востока до 1932 года было незначительным. В 1929 году родители отдали меня учиться в немецкую частную гимназию имени Гинденбурга, но в 1933 году, в знак протеста против прихода Гитлера к власти, все еврейские родители забрали своих детей "от немцев", и меня перевели учиться в английскую школу. Так что, сначала я пел по утрам вместе с соучениками "Боже, покарай Англию", а потом - "Боже, храни короля". В 1929 году отец разорился, на этой почве заболел, и больше не мог работать, и все бремя на обеспечение семьи хлебом насущным легло на мамины плечи, но мы далеко не бедствовали. В Харбине обстановка была довольно спокойной, прямых столкновений между "красными" - советскими гражданами, работниками КВЖД (Китайско-Восточная Железная Дорога) с "белой эмиграцией": белоказаками-семеновцами, с монархистами-эмигрантами или с молодчиками из фашистской партии Родзаевского - я лично не помню, "красный" и "белый" Харбин как-то мирно уживались. В городе, даже в изданиях русскоязычной прессы, "наблюдалось равновесие", издавалась фашистская газета "Наш путь", советская газета "Новости Востока", умеренные эмигрантские газеты "Заря" и "Рупор" с евреями-редакторами, и все эти газеты продавались " с одного лотка". Обстановка стала ухудшаться, когда в тридцать втором году Харбин стал частью марионеточного государства Маньчжоу-Го.

В 1935 году СССР продал КВЖД японцам, которые стали массово увольнять советских железнодорожников, и многие работники железной дороги встали перед выбором, как быть дальше, уезжать в Советскую Россию или оставаться без работы в Харбине. Агитация на возвращение в СССР активно велась в городе все время, но массовый отъезд пришелся именно на тридцать пятый и тридцать шестой годы. У матери в Москве жила родная сестра, она писала, что жизнь в России наладилась, карточки на хлеб отменены, везде бесплатное образование, и звала нас к себе. Отец был категорически против отъезда, он как-будто чувствовал будущую трагедию "харбинцев", но я, находясь под влиянием советской пропаганды, требовал от родителей, чтобы мы уехали в Союз. И они ради меня пошли на этот шаг. Мы пришли в консульство, нам сказали, что мы можем ехать туда, где у нас есть родные, никакого ограничения для нас в передвижении по стране или в выборе места жительства не будет. На каждую семью репатриантов выделялось купе в пассажирском вагоне и целая (!) теплушка для перевоза личных вещей и прочего имущества и багажа. В июне 1936 года мы быстро собрались, с нами в Россию решила поехать моя нянечка, пожилая русская женщина Ольга Васильевна Моисеева, муж которой погиб в Гражданскую Войну на службе у Колчака. На здании вокзала висел большой портрет Сталина, а под ним надпись: "Домой к великому Сталину"...

И десятки тысяч кэвэжэдинцев поехали ..., навстречу своей погибели...

На станции Маньчжурия находилась таможня, на которой работали бывшие белогвардейцы-семеновцы, которые кричали нам: "Зачем вы едете в эту проклятую Совдепию!?! Вас всех там ждет смерть!"...

Поезд до Москвы шел семь суток. Питались мы в вагоне-ресторане, где цены оказались в десять раз выше харбинских (а советская зарплата, как позже выяснилось, оказалась в три раза больше харбинской, вот такая получилась... "вилка"). Приехали в Москву, к маминой сестре, которая с мужем и двумя детьми занимала две комнатки в коммунальной квартире. Я от "коммуналки" тогда испытал настоящий шок, ведь такого раньше не видел. Длинный коридор, комнатки на восемь семей, с одной общей уборной на всех. Кухня, на которой сразу восемь хозяек что-то варили на керосинках, стирали, ругались между собой. Шум, гвалт, поголовная бедность... Но не все так жили.

Мама разыскала свою подругу молодости, которая была замужем за врачом Баевским, заместителем начальника Главсевморпути. Баевский уже был "большим начальником", кавалером редчайшего в ту пору ордена Ленина, имел дачу на Николиной Горе, где вокруг стояли дачи сильных мира сего и известных музыкантов и писателей, и мать отправила меня к ним на дачу на лето. У Баевского был сын, мой сверстник. Здесь я увидел "другую Советскую Россию", сытую, спокойную, трезвую. Баевский был репрессирован в августе 1937 года и расстрелян, а семья выслана "на край света"...

Но это случилось через год, а тогда... Государственного жилья "возвращенцам" не полагалось, мы продали печатную машинку "ундервуд", микроскоп, какую-то часть привезенных вещей и на вырученные деньги купили в Подмосковье, в Ховрино, половину деревянного дома, конечно, без света и канализации. Мама устроилась на работу врачом-рентгенологом в клинику Московской Железной Дороги, а папа, будучи инвалидом, трудиться уже не мог. Я поступил учиться в единственную на всю страну московскую англо-американскую школу № 256, где меня, после короткого вступительного экзамена, сразу зачислили в шестой класс, поскольку английским и немецким языками я владел свободно. Обучение в этой школе велось по советским учебникам, переведенным на английский язык, и учились в ней в основном дети советской элиты. Но в январе 1938 года эта школа была закрыта, двенадцатого января мы вернулись в классы после зимних каникул, а за это время у половины учеников арестовали родителей, и тут нам объявили: "Школа закрывается. Устраивайтесь для продолжения учебы в обычные школы!"...

Я пошел учиться в ховринскую железнодорожную школу №2 Октябрьской Железной Дороги...

Г.К. - Судьба "возвращенцев с КВЖД" в СССР - это горькая и страшная страница в истории Советского Союза. Из 70.000 кэвэжэдинцев (включая членов семей), вернувшихся в середине тридцатых годов в страну "победившего социализма", были арестованы 53.000 человек, из них расстреляны 32.000 человек, а остальные осуждены на долгие лагерные сроки, другими словами - был репрессирован весь взрослый контингент из этой группы. Указ наркома НКВД палача Ежова за номером №593 от лета 1937 года не оставил "советским харбинцам" ни единого шанса уцелеть в мясорубке сталинских репрессий. Читаешь текст указа, и там одна директива - "вырубить и вырезать всех харбинцев под корень, как японских шпионов"...

Репрессии коснулись и Вашей семьи. Как это было?

М.Л. - Маму арестовали 11/1/1938. Вечером, как обычно, она вернулась домой в 19-00, раздался стук в дверь, я открыл, на пороге мама, а за ее спиной чекист. Провел обыск в доме, и потом маму увезли в тюрьму. Еще до этого стали приходить письма от наших знакомых "харбинцев" проживавших в разных точках страны, и в каждом из них сообщалось, например, - "Иван Петрович заболел" или "Моисей Наумович тяжело болен", и нам становилось ясно, что их арестовали, так как, еще до отъезда, знакомые "харбинцы" договорились между собой, что этим словом дадут понять другим, если кто-то из наших "взят чекистами". Но мать верила, что все обойдется, говорила "мы не партийные, нас не тронут"...

А поехали в Нью-Йорк, а? Это интересный город, чесслово! Конечно, у американцев столица не является таким столпом цивилизации, как у русских, но все-таки столица - это всегда столица. В Нью-Йорке масса интереснейших мест, где стот побывать. Долетим туда на самолете и сядем в аэропорту имени президента, которого грохнули сами американцы. В Квинс и Бронкс мы, конечно, не пойдем, ничего, кроме ниггеров, там нет, а вот погулять по Манхеттену, по знаменитому Бродвею - это обязательно! И на Пятую Авеню тоже заглянем.