Мейлахов Залман Меерович

З.М. - Родился 1/5/1923 году в местечке Краснополье Могилевской области.

Отец работал заготовителем, во время 1-й Мировой Войны служил в армии рядовым солдатом и в 1916 году попал в германский плен. В семье нас росло пятеро детей.

В 1931 году по призыву властей наша семья переехала в Крым, мы поселились в еврейском колхозе в 25 километрах от Симферополя, но через год начался сильный голод, люди бежали из колхозов, а кордоны милиции и советских активистов вылавливали сбежавших крестьян на дорогах и на железнодорожных станциях и возвращали назад по колхозам. Нашей семье удалось тайно покинуть Крым, мы вернулись в Чериков, но и там наступил голод, спасло нас то, что появились первые всходы свеклы, ею и прокормились. Я закончил 6 классов еврейской школы, но в 1936 году в СССР стали закрыватьеврейские национальные школы, и дальше я перешел учиться в школу с обучением на белорусском языке, а после седьмого класса поступил в Могилеве в музыкальное училище, по классу народных инструментов.

Еще до этого самоучкой научился играть на скрипке, а в училище освоил гитару, мандолину, все другие струнные инструменты.

В 1939 году вышел указ о введении платы за обучение в гуманитарных учебных заведениях, но семья наша жила очень бедно, лишних денег не было и мне пришлось вернуться домой. Я устроился на работу в Госбанк и ждал призыва в Красную Армию. Готовился к армейской службе, имел значки "Ворошиловский стрелок", ГТО, ПВХО.

В начале сорок первого года уже пошли "кухонные разговоры" о скорой войне с Германией, но когда она началась, для меня лично это явилось неожиданностью.

В Черикове организовалось народное ополчение, я сразу в него вступил, получил винтовку, и вместе с товарищами заступил на охрану моста через реку Сож.

Чериков периодически бомбили, на каждом углу говорили о немецких диверсантах и парашютистах, но массовая эвакуация из города была запрещена властями, чтобы "не было паники". 11/7/1941 утром я сдал свой пост на мосту и возвращался домой, где по дороге встретил знакомого милиционера. Он спросил меня: "Ты с какого года?" - "С двадцать третьего" - "Сдай винтовку, возьми расчет на работе, и к 12-00 ты должен явиться в городской парк на призыв". В полдень я пришел в парк, где формировалась колонна мобилизованных. Меня провожали родители и четверо младших братьев и сестер. Видел я их в последний раз в жизни, вся моя семья была расстреляна немцами вскоре после оккупации Черикова. Наша колонна проследовала через мост, за рекой в лесу заседал полевой военкомат. Здесь собрали призывников со всего района, и пешим ходом нас отправили на восток, в запасную часть. Шли по проселкам, через каждые 35 километров для нас были организованы питательные пункты, жрать захочешь - дойдешь. Ночевали на полу в церквях, клубах, крестьянских домах. Баню по дороге не организовывали, и вскоре мы все завшивели до крайности. В одном доме разместились на ночлег, я снял с себя черную сатиновую рубаху, сложил и положил на пол вместо подушки под голову. Утром смотрю, моей рубашки нет, вместо нее на полу валяется какой-то кусок серой тряпки. Пригляделся, а это и есть моя черная рубашка, а "посерела" она из-за вшей, ползущих по ткани... Мы знали, что конечный пункт нашего следования город Елец, и когда мы шли рядом со станцией Мценск, группа из сорока человек решила добираться туда самим, на поездах. Сели на поезд, идущий на Орел, здесь в военкомате получили талоны на питание. Вечером из Орла должен был уходить поезд на Елец, мы залезли в вагон-"телятник" и стали ждать отправки. И тут вокзал стали бомбить, мы по сторонам, залегли в каком-то овраге. Бомбежка продолжалась почти всю ночь, немецкие самолеты сбрасывали бомбы на станцию, элеватор, военный завод, но казалось, что каждая бомба летит именно прямо в тебя. Утром сказали: "Отбой тревоге", мы увидели разбитое здание вокзала, перевернутые паровозы и вагоны, многочисленные трупы, чьи-то кишки на ветвях деревьев... Старший нашей команды сказал: "Пойдем в Елец пешком, форсированным шагом!". Прибыли мы в запасной полк, а там уже вся колонна из Черикова собралась. Нам сделали баню, провели дезинфекцию, выдали старое обмундирование б/у, видно, что после раненых. Мне дали хромовые сапоги, которые сразу поменял на ботинки по размеру. Звездочки на пилотки мы вырезали сами из консервных банок. Нам приказали собрать свои "гражданские пожитки" в вещмешки, на каждом написать свои фамилии, мол, после войны все получим назад.

Кто тогда мог предположить, что до конца войны еще почти четыре года...

Потом состоялось общее построение, пришли "покупатели". Один из них, со "шпалами" капитана в петлицах гимнастерки выкрикнул: "Музыканты есть?", и на этот возглас вышло четыре человека, я остался в строю. Но один из вышедших, мой знакомый, стал мне кричать: "А ты чего стоишь?! Чего не выходишь?! Товарищ капитан, он тоже музыкант!". Капитан мне приказал: "Выходи из строя!". Отвел нас в сторону, спросил, кто на каких инструментах играет, в итоге оставил меня одного, а остальным приказал вернуться в общий строй. Я был зачислен в музыкальный взвод 23-го Отдельного Запасного Полка Связи, который был вскоре переброшен в Башкирию, здесь, под Стерлитамаком, в селе Олагуват, красноармейцев распределили по квартирам, так как казарм в селе не было, и стали обучать недавних призывников на радистов, телефонистов, телеграфистов. Сам факт, что вся наша чериковская призывная колонна попала на подготовку в полк связи, означал, что многие (особенно те, кто учился на радистов), уцелеют на войне, ведь не в пехоту, не в простые стрелки попали.

Через три месяца подготовка связистов была завершена, и 23-й ОЗПС был расформирован, всех направили по армейским частям, а наш музвзвод передали в Краснохолмское пехотное училище, в котором я прослужил музыкантом в оркестре училища до декабря 1942 года. А потом мне удалось вырваться на фронт.

Г.К. - На фронт стремились по патриотическим соображениям?

Служба в училище твердо гарантировала жизнь...

З.М. - Несомненно, я был искренним патриотом, идейным комсомольцем, и понимал, что мое место на фронте, а не в тылу. Музвзвод исполнял музыку во время строевой подготовки курсантов и на каждом вечернем разводе, и я, каждый раз, с завистью смотрел на курсантов, которым скоро выпадет возможность сразиться с врагом. Четыре курсантских набора, один за другим, незадолго до выпуска были в срочном порядке брошены на передовую, как обычные красноармейцы, а мы все играем... В музвзводе нас было 11 человек, руководил нами капельмейстер Грибанов, я среди был них самый молодой, да еще единственный еврей, и мне было стыдно от одной мысли, что кто-то скажет, мол, наши воюют, а еврей в тылу со скрипочкой пристроился. Я все время писал рапорты, просил отпустить меня на фронт, получал один отказ за другим, но потом я надоел училищному начальству, и меня отправили в маршевую роту. В 23-м ОЗПС я успел пройти подготовку на телефониста, умел работать на коммутаторе ПК-30, но рацию совсем не знал. По прибытию на фронт меня, как связиста, направили в 324-й корпусной отдельный батальон связи, в котором прослужил до 12/7/1943, пока не попал в госпиталь.

Г.К. - Как это произошло?

З.М. - Началась Курская битва, наш 324-й ОБС давал связь "наверх", из корпуса в армию, и "вниз", к штабам дивизий. Одиннадцатого июля командир взвода взял с собой несколько человек и двинулся вперед, за наступающей пехотой, с целью развернуть новый узел связи. На месте, чтобы свернуть старый узел связи, остались помкомвзвода, я и еще один связист. Мы работали всю ночь, и утром 12-го июля все было закончено. Погрузили имущество связи на машину и поехали догонять батальон. Я с другим телефонистом сели в кузов, в котором по центру стояла цистерна с горючим, которая была прикреплена к кузову проволокой и по бокам обложена деревянными брусками.

Мы сели по разным сторонам цистерны. Колонна двинулась в путь и через некторое время на нас налетела немецкая авиация, началась бомбежка и обстрел из пулеметов.

Бывает очень непросто найти ветерану хорошие подарки на юбилей, ведь это важно, чтобы подарок соответствовал юбиляру!