Морозов Николай Михайлович

Морозов Н.М., учащийся РУ № 36, Ленинград, 09.08.1941 г.

Я родился 21 июля 1925 г. в Дубровском сельском совете Калининской области, ныне она Тверская. Мои родители были середняками, в 1930 году помню, как они вступали в колхоз, у нас были две лошади, одна для работы, одна молодая ездовая. Еще держали корову, пару овец, свиней держали, помню, их обычно летом покупали, куры также имелись. Отец был простым работником колхоза, который интересно назывался: "Равноправие женщин". А деревня называлась Воронья нога, большое село было, примерно 100 домов, раньше там разрабатывали лесные массивы, сжигали их, а потом вспахивали поля. Ну а почему назвали "Воронья нога"? Один мужик там пахал, а грачи, вороны летают около него, так он взмахнул кнутом и одному ворону ногу перебил. Потом как ни спросят про эту деревню, все говорят: "Это та деревня, где мужик ворону ногу перебил" Так и название осталось у деревни Воронья нога. Потом ее переименовали в Рыково, но просуществовало оно не долго, где-то 5 или 7 лет, потом Рыкова признали врагом народа и нашу деревню опять переименовали в Воронья нога, так она и до сих пор с этим названием.

Ну так вот, эта деревня находилась в 25 километрах от районного центра, в деревне все было хорошо, многие строились, занимались работой, каждый своей, что поесть всегда имелось. До войны я окончил 6 классов, а в седьмой пошел в Ленинграде, так как мой отец уехал в город на заработки. Правда, седьмой класс я так и не закончил, это был 1940-й, стали набирать в ремесленные и железнодорожные училища, а так как нужно было помогать своей семье, в которой, кроме меня, было еще три младших брата, я решил, пойти в ремесленное училище, а не учиться в школе. И в 1940 году пошел в училище № 36, которое располагалось при вагоностроительном заводе им. Е.И. Егорова в г. Ленинграде. В ремесленном училище все было строго, ходили мы в форме, фуражках, и кокардах, позже у всех появились петлички с буквами "36 РУ". Одним из обязательных предметов было военное дело, мы считались военнообязанными, поэтому нас обучали всему: как обращаться с винтовками, я был по специальности "столяр-краснодеревщик", и хорошим, способным ученикам после начала войны поручали делать заготовки прикладов для винтовок, ручки для саперных лопаток, топорища.

- До войны велись какие-либо разговоры о возможном конфликте с Германией?

- Я тогда не интересовался этим. Что я видел в деревне? Ничего. А тут же Ленинград, другая жизнь, жил в общежитии, располагавшемся на улице Тамбовской, дом 16. Занятия проводились в училище как в обычном учебном заведении, но мы всегда ходили строем как полувоенные. Когда началась война, у нас как раз начались каникулы. Нас быстро собрали и направили на рытье окопов. Готовили противотанковые рвы. Корми тогда неплохо, только сухпаек давали, зато в него входили: масло сахар, хлеб. И инвентаря для рытья каналов нам всегда хватало. Жили в сараях с сеном. Командовал нами простой гражданский, кто он, я не помню, а потом приехал военный, выгнал нас из сараев, а уже была слышна канонада, это происходило где-то в сентябре - октябре. Помню, как бомбили располагавшиеся в городе продовольственные склады. Самолеты сбрасывали "зажигалки", все горело. Я как раз приехал на завод и хотел ехать в общежитие, когда начался пожар. Паники как таковой не было, все люди на тот момент были предупреждены, везде весели таблички об опасности и кругом приготовили бомбоубежища, так что особо никто не паниковал. Я пробыл в блокаде до 6 марта 1942 года, когда меня эвакуировали.

- Видели когда-нибудь в небе Ленинграда сигнальные ракеты?

- Видел, конечно, и не одну, ночью начиналась настоящая иллюминация. Предателей хватало. Ночь, и постоянно слышна то сирена, то радио. У нас соседний дом разбомбило, у него нижние этажи были каменные, а верхние деревянные, внутри квартир стояли пружинные кровати, все это валялось на улице. Но у нас в общежитии соблюдался образцовый порядок, как только тревога, сразу все на крышу забирались. Надо сказать, что мы "зажигалок" не боялись. Не помню, чтобы на наш дом падала бомба. Знаете, в итоге мы настолько привыкли к налетам, что перестали обращать на них внимание.

В Ленинграде мы получали паек как ремесленники 250 грамм хлеба, только приварка нам не давали, так как у нас была столовая при общежитии. Тяжело приходилось: всего 250 грамм, да и какого хлеба, что там только не было намешано, просто кошмар. Супчик - одна водичка, только попить, а мы же молодые, нам расти надо. Мысль только одна в голове билась - покушать. Наш завод от общежития находился в километрах четырех, тогда трамваи уже не ходили, вскоре нас переселили на завод. Некоторые люди продавали вещи из дома, кто-то сигареты продавал, кто-то хлеб, кто-то даже золотые вещи. А в марте стали давать хлеба уже по 500 грамм. Кое-где даже бани открылись. Стало полегче.

В 1942 г. эвакуировали нас по так называемой "дороге жизни" через Ладогу. Перевозили на машинах людей из Ленинграда, а оттуда продукты везли. Эвакуированных было очень много, конкретной цифры сейчас не припомню, но все машины забивались. Мероприятие проходило обычно таким образом: какой-то завод договаривался с водителями за сигареты и эвакуировали именно этих людей, или каждый сам, кто как мог договаривался. Везли нас по Ладоге, уже вода стояла в колее, воронки от бомб приходилось объезжать. Потом усадили на товарные поезда, и кто куда отправился, я попал назад к родителям в деревню. Отец служил в трудармии, на автомобильном заводе им. И.В. Сталина в Москве, где работал столяром, обрабатывал кабины ЗИСов. В деревне я поправился немного, и работал на общих сельских работах, выходил на сенокос. В ноябре 1943 г. призвали меня в армию, прошел медкомиссию, в деревне сильно врачи не смотрят, годен ты или нет, руки, ноги на месте, значит, годен.