Шейн Яков Захарович

Я.Ш.- Родился в декабре 1917 года в приграничном латвийском городе Себеж, но в 1919 году наша семья переехала жить в Литву и поселилась в городе Паневежис. Отец работал на фабрике льна. Нас в семье было семеро детей : пять сестер и два брата.

Три сестры в начале тридцатых годов уехали в Палестину. Рос я среди пролетариата, и уже в 1933 году вступил в подпольный комсомол Литвы. Учился в литовской ремесленной школе, где на триста учеников литовцев было всего два еврея, поскольку евреев в это заведение не принимали под любыми предлогами. Продержался в этой школе два года, но антисемитизм там был лютым и махровым, и, в итоге, мы с товарищем оттуда ушли и поступили на учебу в еврейское профессионально-техническое училище ОРТ в Каунасе.

ОРТ - это сокращенное название Общества ремесленного и земледельческого труда среди евреев России. Эта организация была создана богатыми меценатами в 1880 году и кроме приобретения рабочей специальности школы ОРТ давали общеобразовательные знания в объеме средней школы. До обеда мы работали в мастерских, а после изучали теоретические дисциплины в классе. В ОРТ готовили будущих механиков, токарей, слесарей, фрезеровщиков, водопроводчиков, кузнецов, были отдельные курсы агротехников, это был целый учебный комплекс, совмещавший под одной крышей своего рода завод и гимназию. В 1936 году я закончил учебу в ОРТе и стал работать токарем на механическом заводе в Каунасе. В1938 году женился.

Словом, у меня была обычная жизнь молодого рабочего парня. Когда в Литву пришла Советская власть я ее поддержал всей душой, тогда еще не было серьезных поводов в ней разочароваться. О том, что, возможно, скоро будет война с немцами, я особо не думал, и, как мне помнится, всегда верил в силу Красной Армии.

Г.К. -Как удалось уйти из Литвы на восток после начала войны?

Я.Ш.-Утром 22/6/1941 немцы бомбили каунасский аэродром и железнодорожную станцию. Мы с женой пошли к вокзалу, а навстречу нам идут люди и говорят -«Все пути разбиты». Решили уходить из города пешим ходом. Прошли в общей сложности под обстрелами и бомбежками почти 600 километров. Шли через Йонаву и Укмерге, потом по латвийской территории до Двинска на Идрцу. Короткие участки пути удавалось проделать на идущих на северо-восток поездах, но в Латвии на железнодорожной станции всех беженцев собрали, и к нам вышел человек в командирской армейской форме. В руках он держал газету «Правда» на русском языке. Он обратился к нам, зачитывая газетный текст - «Товарищи! Город Каунас освобожден от немцев! Ура, товарищи! Вы можете вернуться домой! Сейчас вам подадут вагоны!» Кто из нас мог тогда подумать, что этот командир - немецкий провокатор!?... Подошел состав с пустыми товарными вагонами, все забрались в них, и поезд пошел к Литве. Километров через тридцать состав встал на путях, мы не могли понять, что происходит?, и тут налетели немецкие самолеты и разбомбили наш эшелон. Люди гибли под бомбами, горели вагоны, кругом крики, стоны и плач. Те, кто уцелел, пошли пешком, кто куда. Кто назад в Литву, а кто к старой советской границе. Родная сестра с мужем и двумя детьми, ставшие жертвой обмана, вернулись в Паневежис и были расстреляны литовскими полицаями.

А я с женой упорно шел на восток. По дороге нас обстреливали из засад «айзсарги» (латышские националисты), ранили моего друга Гринберга, молодого шауляйского парня. Мы оставили его в больнице в латвийском городке, и после войны я Гринберга в живых не нашел. Дошли до реки, а все лодки на берегу Двины перепилены пополам. Местные нам говорят -«К вечеру немцы будут здесь!» Я с женой стал упрашивать помочь нам местного пожилого белоруса, но он ответил -«Я вам помогать не буду, если хотите, говорите с моим сыном, может он согласится». И только он закончил эту фразу, как на улице появилась колонна немецких мотоциклистов. Хозяин спрятал нас в сарае. Обратился к его сыну, и тот согласился, сказал, что у него есть спрятанная целая лодка, только попросил, когда будем переправляться, лежать на дне лодки, а то, если соседи увидят, что он помогает евреям, то обязательно выдадут немцам.

Переплыли через реку, я снял с руки часы и даю их нашему спасителю в знак благодарности, но он сказал -«Не надо! У меня чистая совесть». И мы снова пробирались лесами, пытаясь дойти до станции Новосокольники, и снова на моих глазах от пуль и осколков бомб погибали десятки людей. Встретил своего товарища по ОРТу Лейбу Каца, и дальше выбирались вместе. В Новосокольниках всех выживших беженцев посадили в эшелон. И доехали мы до самой Башкирии, прибыли в Уфу.

По-русски я говорил слабо, а на руках у нас старые литовские паспорта без советских отметок. Мы голодные, вся одежда в лохмотьях, обувь разбита. У жены были золотые часики, пришли в скупку и там за эти часы нам дали 27 рублей, но на эти деньги мы не смогли на базаре даже купить буханку хлеба. Пошли с Лейбой искать работу и нас взяли токарями на завод горного оборудования, мы получили рабочую карточку.

Но через три месяца нас вызвали в отдел кадров и заявили -«Вы иностранцы, а наш завод переходит на военное положение и дальше держать вас у себя мы не можем». Дали какое-то выходное пособие. Мы нанялись работать на цементно-силикатный завод, здесь хоть раз в день скудно кормили - давали тарелку каши с 200 граммами хлеба, а главное, было тепло возле горячих печей по обжигу кирпича. Ведь уже была глубокая холодная осень, а у нас с собой никаких теплых вещей. Мы голодали, надо было как-то вырываться из замкнутого круга. Решили уехать в теплую Среднюю Азию и там переждать зиму.

С завода не отпускали. И тут как раз началось формирование польской армии генерала Андерса, из лагерей стали выпускать польских военнопленных, и часть из них прикрепили на обеды к нашей заводской столовой. На этих поляков было больно смотреть - живые скелеты-дистрофики, изможденные люди. От них, и от других беженцев мы узнали про «польскую формировку» в городе Бузулуке, пришли в военкомат, и заявили, что мы польские граждане с Вильны и просим нас отправить в свое воинское подразделение.

Нам дали открепление с завода, продуктовые карточки на дорогу и выписали литер.

Так мы избавились от «заводского крепостного права». Мы решили ехать в Туркмению, где моя сестра работала в прокуратуре, в городе Мары.

(В свое время, моя сестра была единственной еврейкой принятой при буржуазном литовском правительстве на учебу на юридический факультет Каунасского Университета. Она училась в русской гимназии, поступила в университет, который закончила с отличием, и с приходом Советской власти сестра работала помощником прокурора Литвы, с началом войны смогла вместе с советским литовским правительством эвакуироваться в Пензу, работала в Прокуратуре СССР, а ранней осенью 1941 года уехала в Среднюю Азию). В России находился и другой мой брат, о судьбе которого я тогда ничего не знал, (брат учился в Москве в театральном техникуме, потом в ГИТИСе, а в сорок первом воевал короткое время в московском народном ополчении).

Доехали до Ташкента, с трудом взяли билеты до Мары. По дороге нас обворовали и в Туркмению мы приехали грязные, голодные и вшивые. Нашел сестру, нам выдали советские паспорта и мы пошли работать на хлопкоочистительный завод.

Но вскоре мы получили повестки в армию, пришли в военкомат, оттуда нас сразу же, в тот же день, без медкомиссий и разговоров, отправили в Ташкент, на армейскую пересылку. Здесь посадили в поезд и объявили, что мы отправляемся в Литовскую дивизию в город Балахна Горьковской области. По дороге, недалеко от Куйбышева, у меня поднялась высокая температура, меня сняли с поезда, определили сыпной тиф и отправили в «тифозную» больницу. Я несколько дней пролежал в бреду, температура 41, видел кошмарные сны, начались галлюцинации, мне казалось, что на тумбочке лежат виноградные гроздья. Выкарабкался, отлежал свое в больнице, выписался с еще одним новобранцем, и пошли в комендатуру, шатаясь, как пьяные, от голода и слабости. Комендант приказал покормить нас в столовой для комсостава, и отправил на вокзал. Пошли к вокзалу, смотрю, на путях стоит теплушка, а в ней одни евреи, молодые ребята. Спросил -«Вы куда?» -«В Горький, в Латышскую дивизию» -«А мне туда же, в Литовскую»- «Залезай к нам, подбросим». Старший команды увидев новичка, сказал -«Пайком с тобой поделимся». Ведь у меня даже крошки хлеба с собой не было, и одежды никакой... Добрался до Балахны, на приеме в дивизию только на меня посмотрели, и сразу сказали, этого доходягу на десять дней отправить на кухню, пусть хоть немного отъестся. А потом направили во 2-й батальон 249-го стрелкового полка, в 4-ю стрелковую роту. Начали подготовку, и через несколько месяцев меня забрали служить телефонистом в батальонное отделение связи. Кормили на формировке слабовато, хлеб давали по тыловой норме, вообще, все снабжение было «через пень колода», особенно тяжело приходилось курильщикам, табачное снабжение мы получали редко. А боевая подготовка которую мы получили на формировке дивизии была более-менее нормальной.