Токер Меир Файвелевич

М.Т. - Родился 11/3/1921 в местечко Кракис Кедайняеского уезда Литвы в семье рабочего. Окончил школу «Тарбут» на иврите, и с 17 лет работал в уездном центре Кедайняй на лесопильном заводе. Старшие братья один за другим покидали буржуазную Литву: трое уехали в Южную Африку, один в Палестину, а я оставался в Кедайняе.

Верил в левые силы, и приход Советской власти в Литву встретил с воодушевлением.

Но мою радость быстро сменило разочарование, на партийную работу в уезд прислали «восточников» из Советского Союза, которые, к сожалению, вскоре себя скомпроментировали беспробудным пьянством и незаконными экспроприациями. Начались высылки в Сибирь, но выселяли не только «богатых буржуев», но и бедные семьи, и мы, глядя на этот произвол, просто недоумевали, -«А этих то за что? Куда смотрит советская власть?»

21-го июня 1941 года сосед услышал в радиоприемнике выступление английского радио, в котором говорилось, что немцы сконцентрировали на советской границе большие силы, и по их английским прогнозам - начало войны - вопрос нескольких дней.

Уже 24-го июня ко мне пришел мой товарищ Альтек Вольпе, служивший в милиции, и сказал -«Немцы в 12-ти километрах от города. Надо бежать!» Был ли это выброшенный немецкий десант или регулярные части вермахта стремительно продвигавшиеся от границы вглубь Советской Литвы - мы не имели никакого понятия.

Уходили в сторону Паневежиса, добрались до Латвии, но здесь стояли заградительные отряды не позволявшие беженцам пересечь латвийско-российскую границу. Пропускали только партийный актив, коммунистов и комсомольцев, которые могли предъявить партийный билет, а на наши, недавно полученные советские паспорта, заградотрядчики хотели плевать с высокой колокольни. А чуть позже, и вовсе, нас загнали назад в товарные вагоны эшелона стоявшего на путях, и толкнули его на латвийскую территорию... Несколько дней беженцы провели в чистом поле, спали на земле, и чтобы добыть хоть какое-то пропитание мы работали у местных крестьян, получая в обмен за свой труд,картошку, которой латыши кормили своих свиней. Немцы еще не подошли к границе, но нас бомбили несколько раз, и вдоль железнодорожного полотна лежали тела убитых, валялись брошенные вещи...Люди разбредались, кто куда, многие семьи с детьми возвращались назад в Литву к своим домам. А потом пошел слух, что переходы на границе свободны, заградотряды сбежали, и мы снова двинулись на восток, застав на нашем пути уже не было. Голодные и измученные мы дошли до Себежа, здесь нас уже никто не задерживал, всех покормили, и через два дня на вокзал пришел состав, предназначенный для эвакуации беженцев. Люди битком набились в порожний «товарняк», и в конце нашего пути мы оказались в Мордовии. Нас распределили по сельским районам, и я, вместе с четырьмя молодыми парнями из Кедайняй, оказался в одном из колхозов. Все взрослые местные мужчины из этого села были уже призваны в армию, и все полевые работы, сенокос, строительство - выпали на нашу долю, с чем мы спокойно справлялись. Колхоз был небедный, нам на полевой стан привозили суп с мясом, давали молоко, хлеб без ограничения. Но наступили холода, а у нас только пиджаки, не было никакой теплой одежды, и в колхозе согласились нас отпустить, дали справку - «открепление» с места. Мы купили билеты до Ташкента, паспорта у всех уже были советские. Приехали Ташкент в конце октября, и, первое, что мы увидели - это был вокзал, забитый до отказа беженцами, на грязном полу сидели дети и жевали жмых.

На работу нас не брали, требовалась прописка, но прописки безработным не давали, это был замкнутый круг, символ советского абсурда. Хорошо, что в одном из пригородных колхозов нас согласились прописать у себя бухарские евреи, и мы смогли устроиться работать на завод, делавший ящики для мин. По рабочей карточке нам давали на сутки по 600 граммов хлеба и тарелку супа. В декабре вызвали в военкомат, объявили о нашем призыве, выдали всем сухой паек: по несколько сухарей и кусок колбасы, я был так обрадован тем, что мне дали поесть, что о фронте не задумывался.

Сели в поезд, по дороге я заболел тифом, лежал в больнице, но в конечном счете добрался через Куйбышев до Балахны, на место формировки дивизии.

На приеме новобранцев сидел старший лейтенант, бывший офицер буржуазной Литовской Армии (ЛА), который сразу направил меня в 167-й стрелковый полк, формировавшийся в 4-м Торфяном поселке. Потом со мной побеседовал политрук, интересовался моим социальным происхождением и пытался выяснить, состоял ли я в Литве в рядах какой - либо партии, и не являюсь ли правым ревизионистом или сионистом-«бейтаровцем». Как я потом узнал, таких, «выявленных националистов», направляли на «дальнейшую сортировку» в Особый Отдел дивизии.

Прибыл в полк и меня зачислили бойцом-стрелком в 6-ую роту 2-го стрелкового батальона. В этой 6-й роте все солдаты были евреи, в 4-й роте нашего батальона - одна половина бойцов была литовцами и русскими, а вторая половина - евреями, а вот пятая рота имела весьма «занимательный контингент». Вся 5-я рота состояла из бывших заключенных-уголовников, досрочно выпущенных из Горьковской тюрьмы и отправленных в армию прямо с тюремных нар. С ними другие бойцы быстро нашли общий язык, никаких особых конфликтов с уголовниками не возникало. Литовцев в нашем батальоне было совсем немного, их, в основном, особенно бывших старослужащих ЛА, старались направлять в специальные подразделения дивизиии на командные и сержантские должности.

В моем взводе были: Зелик Вильнер, Владовский, Кеселис из Шауляя, Пильник, Розенблюм, и бывший сапожник из Вильнюса Илья Фиш, впоследствии ставший кавалером трех орденов, включая орден Красного Знамени, и также медали «За Отвагу». Он потерял на фронте ногу, стал инвалидом и после войны мы встречались с ним Вильнюсе. Владовского потом от нас забрали комсоргом в другой стрелковый батальон, и его убило в первой атаке. Из нашего стрелкового взвода все остальные погибли в боях.

Г.К.- Кто командовал ротой и батальоном?

М.Т.- Командиром роты был еврей, лейтенант Хейфец, политруком роты был бывший коммунист-подпольщик из города Йонава, еврей по фамилии Магид.

Командиром нашего батальона был русский, капитан Куликов. Начальником штаба батальона был мой земляк из Кедайняй, бывший адвокат и лейтенант ЛА, еврей по фамилии Гамус, когда-то даже живший в нашем доме, а заместителем командира стал выпускник пехотного училища лейтенант Леон Гуревич.

1-м батальоном полка командовал литовец, старший лейтенант Вазялис, убитый в первом бою, его заместителем был лейтенант Абрам Мейгель, смертельно раненый в бою за деревню Нагорная а 3-м батальоном командовал, кажется, капитан Репчевский, тяжело раненый в обе ноги под Алексеевкой.

А командиром нашего 167-го стрелкового полка был высокий молодой майор, бывший кадровый офицер ЛА и выпускник литовской Академии Генштаба, Владас Мотека.

Для нас он всегда являлся идеалом командира: лчно селый, строгий, требовательный, образованный человек, он всегда заботился о солдатах, но что он мог сделать, скажем, под Алексеевкой, когда ему приходилось выполнять приказ командира дивизии и гнать свои батальоны в лобовые атаки на немецкие пулеметы, на верную и бесславную смерть. Ничего не мог...- только выполнять приказ... Мотека немного заикался и картавил, и все бойцы знали, что наказывая подчиненного арестом, он не мог выговорить, не заикаясь --«д...д...д...десять суток» и в итоге говорил «пять суток».