Заманский Борис Наумович

Б.Н.З.- Я родился в ноябре 1918 года в городе Херсоне. В 1927 году семья переехала в Харьков бывший в ту пору столицей Украины. Здесь я пошел в школу, но в 1934 году моего отца, служащего Украинского республиканского банка, перевели на работу в Киев, и вскоре вся семья перебралась к нему.
В 1937 году я окончил школу - десятилетку. Хотел стать музыкантом.
Моя мать до революции училась в Петербургской консерватории и преподавала игру на фортепьяно. Она учила меня играть на разных инструментах и привила любовь к музыке. Учителем музыки в школе был поляк Константин Станиславович Свитич - энтузиаст и бессребренник. Он создал в школе оркестр, в котором я с увлечением играл. Но, окончив школу, я изменил свой выбор и поступил в Киевский институт керамики и стекла. Одноклассники уговорили меня поступать в этот институт вместе с ними и учиться «серьезной профессии». Институт готовил инженеров- технологов для стекольной промышленности и кирпичного и силикатного производства.
22/6/1941 я был с группой однокурсников на практике в Херсоне.
Услышав речь Молотова о германском вторжении, мы сразу пришли в ближайший военкомат. Там нам ответили - призыв только по месту жительства.
Побежали на железнодорожную станцию, но попасть на поезд до Киева уже не представлялось возможным, билетов в кассах не было.
Сели на пароход, и четыре дня плыли до Киева.
Утром 27 июня, на пятый день войны, я вместе со своими друзьями Михаилом Быковым, Костей Архангельским и Димой Котоном пришел в Октябрьский райком партии и записался на фронт добровольцем - политбойцом.

Г.К. - Учеба в институте керамики давала «бронь» от призыва, да и сам институт уже в начале июля эвакуировался в город Вольск. Как я знаю, студенты выпускных курсов в начале войны вообще не подлежали призыву. Что Вас подвигло принять решение уйти на фронт добровольцем?

Б. Н. З. - Есть такое понятие - зов совести.
Меня воспитали патриотом и ответственность гражданина за судьбу страны обязывала меня немедленно встать на защиту Родины. Это не просто « дежурные высокие слова». Это именно те чувства, которые я испытывал в дни начала войны. Мы не знали какие лишения, потери и испытания ждут нас впереди, но умереть за родную землю были готовы. Миша Быков погиб на моих глазах в первых боях…
Котон и Архангельский тоже сложили свои головы в 1941, но я не знаю точных обстоятельств их гибели...

Г.К. - После зачисления в РККА куда Вас направили? Как складывался далее Ваш боевой путь?

Б.Н.З.- Собрали большую группу добровольцев, примерно 800 человек, и направили нас в Сырец, пригород Киева. Там были развернуты лагеря для подготовки новобранцев. Курсанты Киевского пехотного училища были нашими инструкторами по подготовке, и 10 дней они учили нас военному делу. Все обучение заключалось в маршировке на плацу со строевыми песнями и ползанию по- пластунски. Показали нам винтовку, но выстрелить из винтовки на стрельбище нам так и не дали!... Через десять дней наша воинская колонна прошла строем через весь Киев и прибыла на левый берег Днепра. Там мы просидели неделю, ожидая «высадки немецкого десанта». Вскоре нас построили и сообщили, что «добровольцы» вливаются в состав дивизии прибывшей из Грозного. Нас распределили по частям и подразделениям. Дивизия состояла из призывников-запасников, кадровиков в ней почти не было. 90 % личного состава дивизии были горцы -кавказцы в возрасте 25-30 лет. Те еще «вояки»... Мы шли к линии фронта. Из ближайшего села нас обстреляли немцы -диверсанты. Весь «горский» батальон в панике побежал. Мы, политбойцы, только стояли в полном шоке в поле под огнем одиночного пулемета и не могли понять, что происходит. Четыреста человек бежали от нескольких немцев! Мне это казалось невероятным, как такое может произойти в Красной Армии!? Я просто тогда не ведал, какие жуткие картины мне придется вскоре увидеть. Через день такая же группа немецких диверсантов забросала нас гранатами и опять все эти « храбрые воины» драпали без оглядки. В районе Васильков дивизия попала под серьезную бомбежку. Вся дивизия разбежалась. Сутки мы с огромным трудом собирали личный состав. Собрали чуть больше половины. Остальные сбежали, кто к немцам, кто в наш тыл. Трудно описать панику охватившую большинство запасников, они метались в разные стороны, теряя не только оружие и свои части, но кажется, даже чувство времени и пространства. Дошли до какого-то рубежа. Сплошной линии фронта в общепринятом понимании не было. С грехом пополам мы заняли оборону, окопались. Немцев не видели. Вдруг… снова паника … Крики-«Немцы в тылу!». Так, даже не увидев противника, мы оказались в окружении. И снова началось … Старшие командиры нас бросили. Куда-то исчезли даже командиры взводов … Солдаты стали разбредаться. Большинство пошли сдаваться в плен!.. Окопы опустели. Только горстка политбойцов осталась на позициях…Над нами пролетел наш истребитель И-16, так сразу на него набросились три «мессера» и сбили его. Решили прорываться на восток мелкими группами и поодиночке. Я пошел один. Нарвался на немецких пулеметчиков. Первая очередь прошла мимо. Я упал, затаился. Через какие-то минуты попробовал встать и перебежать с открытого места, но по мне снова стал бить пулемет. Притворился убитым, лежал в поле до наступления темноты … Утром встретил еще одного солдата шедшего к линии фронта, далее выбирались из окружения вдвоем. Продвигались на восток по ночам. Зашли в одно село, попросили у какого-то деда немного еды, а он побежал за немцами. Видно крепко досадила старику советская власть… Раздобыли гражданскую одежду, переоделись. Закопали свое оружие. Днем прятались в лесу или в высокой ржи. Я по неосторожности вышел на опушку леса, а вдоль нее немцы гонят по дороге колонну наших пленных. Немцы были в десятке метров от меня, скрыться в лесу я не успевал. И хоть был я в крестьянской одежде, но в ней ходили многие окруженцы и немцы об этом прекрасно знали. А куда спрятать еврейскую физиономию? И такой страх лег на сердце. Сейчас в строй пленных поставят. А может и на месте застрелят, с них станется. Конвоиры на меня покосились … и не отреагировали. Колонна пленных прошла вперед. Мне самому не верилось, что так крупно повезло! Мое моральное состояние было жутким. От одной мысли, что мы отступили без боя и от того, что вокруг сплошное предательство - жить не хотелось. Вместе с товарищем снова пошли в какое-то село и …, еле ноги оттуда унесли. Местные хохлы открыто поддерживали немцев. Только через восемь дней мы вышли к своимв райне Триполья, переправившись на лодке через Днепр. Никто нас не останавливал и не проверял в особых отделах. Меня с товарищем направили в Киев в запасной полк, где были собраны тысячи окруженцев. Это еще было время когда выйти из окружения удавалось многим. Приехали «покупатели» из воинских частей, набирать пополнение. Выстроили нас. Вызывают из строя химиков. Из-за своей будущей гражданской специальности, еще в институте я был приписан к химслужбе и получил соответствующую подготовку. Вышел к какому-то майору. После недолгих расспросов меня направили лаборантом на передвижную лабораторию на химсклад Юго-Западного фронта. Но пробыл я там всего десять дней. Вскоре весь наш фронт, вместе с его командующим генерал-полковником М.П.Кирпоносом, оказался в «Киевском котле». Я сжег свою машину-химлабораторию, остальные машины с противогазами и другим имуществом пришлось просто бросить. Многие считали положение безвыходным и сами шли сдаваться в плен. Весь мой июльский кошмар повторился вновь. До сих пор стоит перед моими глазами огромное поле под Пирятиным, а на нем горят тысячи машин. Адская, ни на минуту непрекращающаяся бомбежка. Страшно вспоминать. Это была настоящая трагедия. Дорога от Пирятина зажатая с двух сторон лесами, из которых немцы расстреливали нас в упор, и наши колонны идущие на прорыв под бешеным убийственным огнем противника … Мне посчастливилось уцелеть в тот день. Две недели я выходил к своим. Но на слиянии рек Сула и Удай нас снова загнали в капкан окружения. Тысячи бойцов из разных частей бесцельно бродили не зная что делать, как воевать дальше. Всеобщая растерянность. Никто не подавал никаких команд. Вся система управления войсками рухнула. Командный состав просто снимал комсоставскую форму или срывал с себя петлицы, пытаясь затеряться среди простых красноармейцев. Украинцы открыто толпами уходили к немцам, их никто не останавливал и даже не стрелял им в спину. Рядом с нами находились брошенные госпиталя переполненные ранеными, но чем мы могли им помочь? Никакой информации, что творится вокруг мы не имели. Все были деморализованы, на лицах печать обреченности, в глазах смертельная тоска. Никакой организованной обороны не было. Мы понимали, что никто не придет к нам на выручку. Это было просто ужасно. Чувства, мысли, стремления людей притупились, а ощущение полного бессилия доводило до отчаяния. Немцы бомбили и обстреливали из орудий наш участок без передышки. На наши головы падали сброшенные с самолетов листовки с предложением о сдаче в плен. Стихийно собралась группа из нескольких десятков солдат, решивших в плен не сдаваться. Пошли на прорыв, но немцы загнали нас по болоту на небольшой островок на реке Удай. Остров был голый, укрыться или замаскироваться было негде. Там росли только чахлые мелкие кустики. Мы были на виду у немцев как на ладони. Все это происходило днем. Немцы приказали местному жителю выйти к воде, и тот кричал нам с берега -«Если жить хотите - сдавайтесь! Иначе вас уничтожат!». Послали его подальше. На остров обрушился минометный огонь. После обстрела, с берега снова предложили сдаваться в плен. Мы отказались. Остров просто забросали минами и на несколько раз «прочесали» из пулеметов. Многие из прятавшихся на островке были убиты и ранены. Я лежал среди трупов товарищей и понимал, что шанса выжить у меня нет…Кто-то из наших, оставшихся в живых, встал в полный рост и крикнул на берег - «Давайте лодку!». Огонь прекратился. К островку стали подходить лодки, на веслах сидели местные жители. Те, кто принял решение сдаться в плен, вставали… и шли к лодкам... Я уже был наслышан о том, что немцы уничтожают евреев, но мне было тяжело поверить в эти слухи, слишком ужасными, дикими и неправдоподобными они мне показались. Но в этот момент вспомнил, как подобрал в окружении немецкую листовку с текстом - «Бей жида-политрука». Это стало для меня последней каплей. К лодкам я не пошел…Немцы еще раз «проверили» островок из минометов. Стемнело. Нас оставалось на острове всего четыре человека. Мы ждали трагической развязки, готовились к смерти… Ночью на остров пришла лодка. Видимо местный украинец приехал «за трофеями». Мародер. Он не подозревал, что на острове еще остались живые окруженцы. Мы оглушили его, связали, и на его лодке доплыли до берега. Осторожно выбрались на берег, разделились на две пары. Я выходил из окружения вместе с товарищем из десантной бригады. Шли по немецким тылам долго. Что только испытать не пришлось в эти дни… Навстречу к линии фронта двигались в одиночку в гражданской одежде такие же как и мы бедолаги-окруженцы. Организованными группами с оружием никто из «киевского котла» не выходил… Вышли к своим под Харьковым. Сплошной линии фронта не было. Я не помню чтобы нас проверяли. Я спокойно добрался до Харькова, даже сходил проведал свой старый дом. Явился в комендатуру. Поскольку я вышел из немецкого тыла со своими документами, со мной не стали долго разбираться и сразу дали направление в 165-й запасной полк в город Люботин. Этот полк сплошь состоял из «киевских окруженцев». Полк отступал по территории Харьковской и Воронежской области не ввязываясь в бои. Голод в полку был неимоверный. Два раза в день давали маленькую пайку полусырого хлеба и один раз в день баланду с двумя горошинами на дне. В полку процветало безудержное воровство, да такое, что даже на утреннюю поверку и на зарядку все выходили из землянок с своими вещмешками и шинелями, боялись, что все добро украдут. В конце декабря 1941 года нас переобмундировали и меня с группой солдат отправили в 167-й стрелковый полк. Вооружили винтовками СВТ. Выдали каждому по буханке хлеба, но мы были настолько голодны, что съели этот хлеб моментально. Прибывших с пополнением выстроили, и стали вызывать из строя образованных. Я вышел, и попал служить телефонистом во взвод связи первого батальона. Но в зимних боях пришлось воевать и простым пехотинцем. В январе 1942 года мы пошли в наступление в районе села Куньи Харьковской области. Зима выдалась на редкость суровой. Стужа. Морозы доходили до сорока градусов. Перед нами находилась укрепленная немцами высота, которую нам приказали взять. Атаковали в лоб. Только вышли на подступы к высоте и сразу попали под бешеный немецкий огонь. Залегли. Не только встать, пошевелиться не могли. Несколько часов мы лежали в открытом поле под обстрелом. Снова и снова пытались подняться в атаку, но прорваться вперед не могли. К линии фронта подтянули «катюши» и после нескольких залпов противник оставил высоту. В этом бою многие из выживших обморозились. Меня с обмороженными ногами привезли в санбат в село Чистоводовка. Ходить я не мог, ноги отказали. Ползал и то с огромным трудом. Раненых и обмороженных разместили в хатах. Через село проходила дорога к фронту. Лежишь, смотришь в окно и видишь, как к передовой идут потоком маршевые батальоны, а через некоторое время назад везут на подводах сотни раненых. Будто через мясорубку людей пропустили … Такая возникала грустная ассоциация …