Аронас Александр Михайлович

Аронас А.М., 1945г.

А.А. - Родился 23/12/1926 года в немецком восточнопрусском городе Кенигсберге. Мой отец был родом из Кременчуга и поселился в Германии уже после 1-й Мировой Войны. Мама, уроженка прусского города Раушен, умерла, когда мне было три года, отец женился во второй раз, и от нового брака имел двух дочерей. В 1933 году, с приходом Гитлера к власти, наша семья сбежала из Кенигсберга в Литву, в Каунас, где жили сестры матери. Отец мой был художником-фотографом по специальности, имел свое фотоателье, и жили мы довольно зажиточно. Я пошел учиться в реальную гимназию, а потом продолжил обучение в еврейской гимназии Швабе. В 1940 году в Литву пришла Красная Армия, по центральной каунасской улице Лайсвис-аллее прошла кавалерия на дохлых клячах, и для нас приход Советов являлся спасением или в какой-то степени отсрочкой от гибели под гитлеровским игом, большинство евреев это понимали и приветствовали новую власть. После закрытия в Каунасе еврейских национальных школ и гимназий я пошел учиться в русскую школу, открытую в здании бывшей немецкой гимназии. Новая власть лишила отца частного дела, но он на нее не озлобился, понимая, что при немцах пришлось бы во много крат хуже и страшнее. Отец был человек умным, практичным, никогда не терявшим самообладания в любой жизненной ситуации.

В первый день войны отец отправил на восток жену с двумя маленькими дочками, а двадцать четвертого июня, еще до прихода немцев в город, в Каунасе начался кровавый еврейский погром. Мы с отцом успели убежать из города на попутной машине, добрались до Шауляя, но дальше проехать литовцы никому не давали. Из Шауляя выбраться мы уже не смогли и вскоре оказались вместе с другими евреями города в гетто. Пережили несколько первых акций по ликвидации части гетто, но расстреливали поначалу только представителей местной интеллигенции и молодых мужчин, способных организовать сопротивление, уже позже стали «разгружать гетто» от нетрудоспособных женщин и от детей. Мой отец имел немецкое гражданство, сохранил свой старый германский паспорт, но для немцев не было разницы, кто перед ними,... если еврей - смерть... По всей Литве, в малых городах и местечках, уже было уничтожено еврейское население, и только три «временно оставленных в живых» гетто: в Каунасе, Вильнюсе и Шауляе были превращены в концлагеря, и евреев здесь убивали постепенно, в очередных акциях в 1942-1943 годах. Ранней весной 1942 года из Шауляйского гетто был отправлен первый железнодорожный транспорт с узниками в Германию (после войны я узнал, что эти эшелоны шли в лагеря уничтожения Дахау и Штуттгоф), и мы с отцом попали в этот транспорт. В вагоны набили по сто человек, и многие понимали, что нас везут не в трудовой лагерь, как объявили немцы, а на верную смерть. Отец, которому тогда было почти шестьдесят лет, по своему характеру не мог смириться с подобной участью, он сплотил вокруг себя несколько человек и они решили бежать с эшелона любой ценой.

Мы уже проехали Тауроге, как отец с товарищами стали ножами выпиливать доски со дна вагона. В Мемельском крае поезд встал на несколько часов на полустанке, окруженном лесами с двух сторон, в это время уже все было готово к побегу. Через дыру в полу вагона евреи по одному тихо спускались на полотно дороги и отползали к лесу. Вдоль вагонов шагали по два охранника с каждой стороны. Я был двенадцатым, покинувшим вагон, но выпрыгнул ли кто-то еще вслед за мной - я не видел, сразу пополз вслед за отцом с насыпи в лес, и здесь, вскочив на ноги, мы быстро побежали вглубь леса. Беглецы разошлись кто куда, а отец сказал мне, что мы пойдем только на восток.

Полгода мы пробирались лесами по немецким тылам, но нам повезло, мы все же добрались до линии фронта.

Г.К. - Двум безоружным гражданским людям, пожилому человеку и его пятнадцатилетнему сыну, удалось пройти по глубоким тылам, по территории, захваченной противником, свыше тысячи километров, остаться в живых и перейти линию фронта. Я, когда узнал про Вашу историю, то подумал, что подобный случай уникальный, но, оказывается в исторической и мемуарной литературе упоминаются многие десятки подобных случаев, позвонил еще бывшему «смершевцу» и бывшему диверсанту, и они подтверждают, что такое было, что в сорок втором году линию фронта переходили группами и в одиночку партизаны и гражданские, выбирающиеся на восток из брестских и минских лесов, и в качестве дополнительного примера мне привели выход на соединение с Красной Армией партизанской бригады Никитина и отряда политрука Киселева. Но как Вам с отцом, не имевшим с собой оружия и запаса продовольствия, удалось пройти такой долгий , тяжелый и полный опасностей на каждом шагу путь?

А.А. - Шли только лесами, питались ягодами, иногда по ночам отец заходил в села.

У него сохранилось несколько маминых золотых колец, которые он менял на продукты.

Я в это время ждал его на опушке леса. Ориентировались по звездам, по солнцу, шли предельно осторожно, прислушиваясь к каждому шороху.

Уже летом мы были в Смоленской области. Из оружия у нас были только ножи, а потом мы наткнулись на труп в лесу, у которого на поясе в кобуре был бельгийский пистолет и в карманах запасная обойма. Отец взял пистолет себе. Мы не сталкивались с партизанами за все время нашего пути, и когда видели крестьян, работающих в поле, то сознательно обходили их стороной. Все реки пересекали вплавь, боялись подойти к мостам или к лодочным или паромным переправам. Мы с отцом на оккупированной территории были людьми вне закона, и понимали, что каждый неосторожный шаг, любая оплошность, любой лишний контакт с местными неминуемо приведет к нашей гибели... Один раз нас задержал полицай, отец даже не успел вытащить пистолет, настолько внезапно все произошло. Полицай сразу понял, что перед ним беглые евреи, и он... опустил винтовку и сказал, что нам надо уходить по другой лесной дороге, если мы не хотим попасть к немцам, сказал, что в районе идет облава на партизан... К конце нашего пути мы настолько изголодались, что были похожи на скелеты, одежда превратилась в лохмотья, мы были завшивлены до крайнего предела. Если бы не отец, я бы сам пропал в немецком тылу. Отец, человек опытный в жизни, несмотря на возраст, вывел меня на восток.

На мгновение представьте городского, измученного голодом в гетто человека, обреченного на смерть, во враждебном окружении, в глухом лесу, пытающегося дойти до цели и вынужденного бояться даже собственной тени... На одни сутки поставьте себя на его место. Смогли бы хоть день так прожить? А полгода? Началась осень, по ночам мы стали замерзать, и тут отец начал физически сдавать, я тогда не знал, что он смертельно болен. Где-то в Вяземском районе, есть Крутовский сельсовет, так в этой точке мы готовились к последнему рывку к передовой линии. Фронт перешли через лес, и даже без большого труда, сами того не ведая, проскочили боевое охранение и первую линию обороны. Мы сами не поняли, как оказались в тылу какой-то стрелковой дивизии. Нас сразу арестовали, повезли в Особый Отдел, но там, увидев, что на немецких шпионов или диверсантов мы никак не «тянем», что перед ними больной пожилой гражданский человек, еле стоящий на ногах, а рядом с ним изможденный сын-подросток, не стали нас долго допрашивать, и под конвоем нас отвезли куда-то километров за сто, в фильтрационный проверочный лагерь для гражданского контингента. И здесь отец совершил ошибку. Он все время нес наши документы с собой в маленьком кожаном мешочке (чтобы бумаги не промокли в воде), и на проверке показал следователю свой старый немецкий паспорт. Меня же допросили всего пару раз, что с меня взять, доходяга, кожа да кости в лохмотьях, а вот отца стали таскать, как это так, «гражданин Германии»!?. И получил отец статус спецпереселенца третьей категории (такой давали советским немцам во время высылки в 1941 года с Поволжья в Сибирь и Казахстан), и его отправили в Алтайский край. Хорошо, что не в лагерь посадили, а мне сказали, что-то похожее на: «пацан, ты свободен», но я поехал вслед за отцом в город Камень-на-Оби. Отец встал на учет в милиции, я был с ним, но папе с каждым днем становилось все хуже и хуже, и через два месяца он скончался. Врач сказал мне, что папа умер от рака с метастазами. Значит, еще в немецком тылу отец был смертельно болен...

Я остался сиротой, кушать нечего, хоть иди и воруй... Меня на Алтае оформили как беженца из Литвы и отправили в Барнаул, работать в литейном цехе танкомоторного завода № 77. Смены по 12 часов, а кормили на заводе пайкой хлеба и всего раз в день пустой похлебкой. Через месяц-другой я сбежал обратно в Камень-на-Оби, но меня поймала там милиция, и. как «дезертира с трудового фронта» посадили в местную тюрьму.