22 апреля мы подошли к южной окраине Берлина, а там бетонированный канал метра три глубин – танки не возьмут, пехота не вылезет. Но нам повезло – там какой-то завод был, его наши разбомбили, и фермы попали на этот канал, вот по этим фермам пошла пехота, захватила плацдарм. Потом быстро навели мост. И батальон вышел на Викторе-Луиза платц, метрах в 150-200 от рейхстага. Это было перед 1 маем.

Немцы беспрерывно бомбили и обстреливали переправу. Но потом была сделана дымовая завеса, и по ней на левый берек реки доставлялись подкрепление, артиллерия, танки, боеприпасы. Наш 45-й танковый полк уже заканчивал переправу, как вдруг налетел ветер и отнес дымовую завесу в сторону. Этим воспользовались немецкие самолеты, которые прорвались сквозь зенитный огонь к переправе и сбросили бомбы. Волнами, которые образовались от взрывов бомб, понтоны начали раскачиваться, и один из танков сполз в воду. В этом танке оставался механик-водитель Гемпель. Танкисты пытались двумя танками вытащить машину, но трос оборвался.

Хотя нас еще и в школе, и в Загорске учили и как правильно маневрировать и как встречать танки, но когда пошли вперед, то из двадцати машин полка сразу потеряли восемь… Но в бою же из танка особенно ничего не видно. Только знаешь, и чувствуешь что рядом другие машины, а так особенно ничего и не видишь: огонь, дым кругом… И помню думал тогда: "Эх, лишь бы дома узнали, где моя могилка…" Любой бой легким не бывает, но, пожалуй, что этот самый первый бой оказался для меня и самым тяжелым за все время моего пребывания на фронте.

Помню, однажды, когда мы проезжали Маньчжурию, туда, уже ближе к Северной Корее, была дана команда оправиться: то есть, сходить по легкому и сделать прочие дела. Только вылезли из танков покурить да пошутить, как была дана команда: "К бою!" Еще подумал: "Что это такое? Еще не успели ничего сделать!" Заскочили обратно в машины, смотрим: оказывается, наш русский поп (там же наших поселений много было в Маньчжурии) и с ним человек 25, может быть, даже больше, встречает нас с крестом. Потом уже командующий ездил, выяснял, что за причина, что ему, этому попу, надо. А он, оказывается, просто нас встречать приходил.

А я когда отучился на танкиста, меня направили на фронт. И вот мы из танка вышли. А там в километре от нас был немецкий танк. Он был замаскирован. Мы его подбили И он снаряд по нам пустил. Товарища моего всего взорвало. А у меня ключицу и лопатку пробило, три ребра сломало, легкие задело. И меня солдаты привели километра за четыре пешком. А там уже был санбат.

И тут вдруг наводчик мне докладывает: "Командир, слева самоходка выходит". Она около особняка вышла, это было на расстоянии где-то 50 метров от нас. Я ему сказал: "Ну-ка давай бронебойным по этой самоходке". Он сделал выстрел и самоходка задымилась. Через какое-то время наводчик снова сообщает: "Командир, от стога сена танк выходит". Я говорю: "Ну-ка давай крупнокалиберным по нему". После того, как мы выстрели, этот танк загорелся. Потом наводчик докладывает: "Командир, заклинило башню!"

Танки встали в засаде слева от дороги, а роту автоматчиков посадили в скалах, над дорогой. Никто не ожидал, что на третьи сутки рейда мы окажемся в ста с лишним километрах за линией фронта. Рядом с нами на поляне сел на вынужденную посадку ПО-2, летчики приняли нас за немцем и приготовились стреляться из личного оружия, хорошо, что не успели покончить с собой, вовремя разобрались. В темноте нас окружили партизаны, но с атакой не торопились, засомневались, а вдруг это свои?!

Нового танка вместо сгоревшего не давали, обычно мы получали машину из ремонта, из бригадного или армейского тыла, но такой танк был ненадежный, шел "на честном слове" и часто ломался. Машины, приходившие в бригаду с армейского ремзавода, были куда надежнее, там танки латали на совесть… Новые боевые машины мы получали только, когда бригада полностью теряла в боях свою материальную часть и нас отводили на переформировку.

Потери большими были. Бывало и такое, что от всей роты оставалось 5-6 человек. А рота - это соединение, слава Богу! Нас в бой гнали как живое мясо. Вспоминаю такой случай. Теплым летом мы наступали на какой-то город. Я забыл, как он назывался. Когда вошли, немцев в городе вроде не было, решили, что все хорошо. И сказали: "Ну, давай привал делать, сейчас кухня подъедет". Ну и расположились на отдых, постирали и развесили майки, портянки, кто чего. И вдруг откуда ни возьмись - по нам ударила авиация. Потом ихние танки с крестами появились. Стало страшно! И мы побросали свои портянки и побежали. А там проходила железная дорога и была насыпь. Мы подумали, что спрячемся за насыпью и будем отстреливаться. И знаете, сколько там наши своих убивали?

Три экипажа добровольцев попытались добраться до "тигра", но немцы, заметив ползущих, сразу открывали шквальный огонь, чтобы никого не подпустить к танку, и все наши танкисты были убиты. Я на тот момент был "безлошадным" и вместе с другими офицерами стоял неподалеку от генерала. И тут ко мне обращается замполит моего батальона капитан Прамагайбенко: "Ну что, Карась, пойдем с тобой?", и я ему ответил: "Пойдем, но при одном условии. Я командую. Вы все равно в танках не разбираетесь".

Как потом оказалось, нас привезли сюда на войну с Японией. Когда оглядываешься на те дни, удивляешься, как все было заранее и четко спланировано. Конечно, все это тщательным образом скрывалось, секретность тогда была очень большая. Наши танки были замаскированы и закапонированы на пригорке около речки Керулен. В такой секретности мы пробыли все лето, с конца мая по 7 августа 1945 года. Все это время ввиду секретности нас подвергали серьезным ограничениям.

В пылу боя попадания по своему танку не всегда даже замечаешь. Разве что разорвется мощная мина рядом с танком, а болванка только свистнет по броне. Большую опасность для экипажа представляли осколки брони. Причем сама броня довольно вязкая, надежная, но грубо сваренные стыки броневых листов, окалина на внутренней отделке от попадания снаряда давали много мелких осколков, часто губительных для экипажа. Но, скажу прямо, танк Т-34 был сделан на совесть, с душой. Экипаж чувствовал себя защищенным. Другое дело, что артиллерия постоянно совершенствовалась, и неуязвимых танков не существовало.

Если считать общий счет, когда я воевал в трех разных экипажах, то набирается лично моих и в составе экипажа десять достоверно засчитанных сожженных и подбитых танков и самоходок, и три, как тогда говорили, поврежденных «бронеединицы», но не подтвержденных, так как поле боя осталось за немцами, и они эти танки смогли вытащить на ремонт. Из всего этого «зверинца» считаю самым значимым уничтожение двух «фердинандов». Первую самоходку, уже воюя на Т-43/85, я подбил в районе городка Аффекен выстрелом в борт, а вторую уже на подходе к Пиллау.

Помню, когда рвались к Кенигсбергу, наш батальон шел походной колонной по шоссе. С одной стороны склон, с другой болотистая низина, и вдруг нарвались на засаду. Немецкие орудия с бугра подбили у нас первую и последнюю машины, но мы стали рассыпаться и отстреливаться. Я скатился вправо, и тут меня прошило насквозь, но все остались живы. Вот что значит с близкого расстояния... Тогда из десяти машин мы, кажется, потеряли четыре. А когда взяли немецкие позиции, то оказалось, что артиллеристы были прикованы к пушкам...

Нам объявили, что нас направляют учиться на танкистов. На медкомиссии врачи меня забраковали из-за моего высокого роста, мол, как такой "верзила" может поместиться в танке. Врачи руководствовались еще довоенными формулярами, предписывающими ограничения роста при наборе в танковые войска. Я ответил врачам, что меня "лично товарищ генерал отобрал в танкисты", и меня сразу признали годным.

Тогда начались тяжелые бои, немцы всегда шли в атаку при поддержке танков, бронетранспортеров, у них была высокая механизация. Вот танки представляли для нас самую большую опасность, потому что единственным средством борьбы с ними у курсантов имелись только бутылки с горючей смесью. Но в итоге мы научились пользоваться ими - надо было просто пропустить танки через окопы, а когда они уже уходили, то по корме бросить бутылку, и такая тактика принесла нам пользу, немцы вскоре почувствовали, что постоянно в атаках теряют танки.

Он пропустил колонну танков противника на расстояние, сколько занимал его взвод и начал бить их по борту и в корму. В итоге 16 или 18 танков за несколько минут загорелись. Это только его экипаж, а взвод тоже не сидел. Шолохов начал бить по танкам, сначала с первой, а его экипажи взвода где-то с середины. А авиация противника беспрерывно вела бомбежку, и когда стали гореть немецкие танки, то обволокло всю реку и лес дымом, гарью. Авиации противника стало трудно различить, где наша военная техника, а где немецкая.

Мы на плотах двинулись через реку, но на середине Днепра нас заметили, стали бить из минометов по воде, и стрелять по нам из пулеметов с высокого противоположного берега. Мы достигли правого берега, поднялись под плотным огнем в атаку и захватили часть немецкой траншеи на бугре. Радист передал, что плацдарм захвачен, и из бригадных тылов стали перебрасывать через реку всех, кого наскребли на расширение плацдарма. Вслед за нами переправился сводный торяд, под командованием командира минометного дивизиона , еврея из Белоруссии майора Герчикова, состоявший из бригадной роты автоматчиков и "сборной" со всех тыловых подразделений. Пока к нам на помощь подошла пехота из какой-то стрелковой дивизии, мы за двое суток отбили 12 немецких атак, и дважды немецкие танки врывались на наши позиции, и просто стирали наши окопы своими гусеницами. Артиллерии с другого берега била и по танкам, и по нам...

Первый бой, мы только первую бомбежку услышали, кругом дым, рвется, когда люк передний закроешь, через оптический прицел только и видишь "земля-небо, земля-небо". Вот и все, командир только указание даст, так ориентир и уловишь. Перед нашей атакой была артподготовка, потом за валом огня мы пошли, на первые немецкие траншеи наехали, я через триплекс увидел, да и почувствовал, что на траншеи наехали. Увидел уже наши первые горящие машины. В первом бою мы много на пулеметы наезжали, командир из пушки и спаренного пулемета лупил. А стрелок-радист, ему тоже через небольшую дырочку многого не видно, ты уже сам что-то через триплекс видишь, в бок его пихаешь, он только поворачивает, диск поставит, и на гашетку нажимает.

В проеме, в двух метрах от меня показалась спина в немецком мундире, руки раздвинуты, видно смотрит в бинокль. Меня уже посчитали мертвым, и немец не чувствовал никакой опасности сзади. Решение пришло за доли секунды. Я, вместо того чтобы выстрелить в себя, и покончить разом со всем, выстрелил в немецкую спину. Немец сник, стал падать, заваливаясь вперед. И в этот момент снова разрывы снарядов в траншее. Еще осыпалась земля, как я выскочил из блиндажа, перепрыгнул через что-то, и застыл на месте...