Эльяш Михаил Наумович

М.Э. - Родился в 1923 году н Украине, в городе Конотопе. В семье говорили, что наша редкая фамилия - Эльяш, досталась от предка, наполеоновского солдата, оставшегося и поселившегося в России, после поражения французов в 1812 году.

Мой отец, участник ПМВ и Гражданской Войны, работал жестянщиком на паровозоремонтном заводе, растил вместе с матерью своих четверых сыновей.

Мой старший брат, Меир, 1919 года рождения, служил перед войной на Черноморском Флоте, и погиб в Севастополе. Второй брат, Гриша, 1921 г.р, был с сорокового года на кадровой службе в армии и погиб в боях в Белоруссии в конце 1943 года.

А самый младший брат, 1925 г.р., в конце войны под Берлином был тяжело ранен, ему ампутировали ногу, он вернулся домой инвалидом и вскоре скончался от последствий фронтовых ран. В 1941 году я закончил школу-десятилетку и послал документы для поступления в ХГУ, ждал вызова из Харькова на экзамены. Русский язык я знал плохо, в семье говорили на идиш, а школу я заканчивал с обучением на украинском языке. Началась война, я сразу записался в истребительный батальон, пришел в военкомат, но мне сказали, что нужно ждать пока мне не исполнится полных 18 лет, и только тогда, по закону, имеют право забрать меня в армию. В августе немцы подошли к Конотопу, и мы не знали что делать, уходить из города на восток, или оставаться на месте. Мать была против эвакуации, говорила, что все слухи о немецких зверствах - это "дежурная" пропаганда, и немцы нас не тронут. Наш дом стоял рядом с электростанцией, которую постоянно бомбили, и друг отца, украинец, позвал нас пожить у него, в другом районе города, который не подвергался бомбежкам. Ночью слышим, как его сын выговаривает отцу - "Зачем ты их привел? Немцы придут и нас из-за этих жидов поубивают!".

И мы решили уйти из города. Отцу тогда было уже 46 лет, но его, как рабочего-коммуниста и опытного солдата, зачислили в местный партизанский отряд и уйти в эвакуацию вместе с семьей он не имел права.

1/9/1941 из города ушел на восток последний эшелон с эвакуированными, но большую часть дороги мы проделали пешком. Остановились через две недели в Харькове, и там нас нашел отец. Оказывается, что из 40 человек, направленных по партийной мобилизации в сформированный городской партизанский отряд, в последний день перед оставлением города, на место сбора партизан пришли всего два человека!, отец и еще один еврей, по фамилии Эрлих. Украинцы на сбор "в партизаны" не явились, а партийный начальник и представитель НКВД, которые должны были вывести отряд в лес к месту будущего партизанского лагеря и к складу оружия и продовольствия - смылись на восток еще раньше... Отец пешком, через последнее "окно" в немецком окружении выбрался в Харьков. В бывшей украинской столице всех беженцев и эвакуированных из других областей республики отправляли дальше, вглубь страны. Нас отправили в Мордовию, привезли на станцию Оброчное, и оттуда повезли в село Рождественское. Дали мне работу в колхозе, возчиком на лошади. Но пробыли мы там совсем недолго.

В Мордовии наступили холода, а у нас ни у кого не было теплых вещей, в колхозе уже негде было размещать новых эвакуированных, и часть беженцев быстро отправили назад, в Саранск, чтобы нам нашли другое место. Отец у меня был человеком решительным, пробивным, и на станции Саранск он увидел на запасных путях три пустых "классных" пассажирских вагона. Он сделал в этих вагонах три печки-"буржуйки", и беженцы из Украины и Латвии поселились прямо в вагонах. Отец пошел дальше, к начальству, и договорился, чтобы эти три вагона отправили на юг, если местные власти не могут обеспечить эвакуированным жилье и одежду. Наши вагоны прицепили к какому-то составу идущему в южном направлении, дали паек: хлеб, соленую рыбу и соль, и через месяц, в декабре, после долгих мытарств, мы уже оказались в Казахстане, в районе Кзыл-Орды, где в степи лютые холода были ничем не хуже сибирских.

Все больные, завшивленные. На станции Яны-Курган в местном эвакопункте нас выгрузили из вагонов и отправили по степным колхозам . Наша семья поселились в заброшенной сыльными корейцами фанзе, с окнами без стекол, отец начал работать в кузнице при МТС . Корейцы , высланные с Дальнего Востока, дали нам мешок риса, и наша жизнь стала налаживаться. Рядом казахский рыбколхоз, на лодках по реке в райцентр возили рыбу, и мы уже не голодали.

Меня направили на курсы трактористов, а через пару недель, в конце января 1942 года, я получил повестку в армию. Прошел медкомиссию, а на мандатной увидели запись - "курсы трактористов", и сразу направили в танковые войска . Вскоре после меня в армию забрали и моего отца , в армии он служил шофером.

Г.К. - В какую часть Вас направили служить?

М.Э. - Попал я на формировку 10-го отдельного ТБ (танкового батальона) в Приволжский ВО, и уже в марте 1942 года принял свой первый бой где-то в районе города Шахты, в качестве механика-водителя. Батальон состоял из трех рот, по 10 танков Т-26 в каждой, и три танка были в отдельном взводе при штабе батальона. И с этими "консервными банками", вооруженными 45-мм пушкой и оснащенными слабосильным мотором, нас отправили на передовую. Я успел принять участие в 2-3-х боях, потом меня ранило.

Наша рота прикрывала отход на одном из участков, началась бомбежка, и мы с башнером выскочили из танка. Лежим на земле, и тут в танк прямое попадание бомбы, а мне врезаются осколоки в лицо, все залито кровью, срезаный осколком кожный лоскут со лба падает на лицо, а один проникший внутрь осколок перебил зрительный нерв. Отвезли в санбат, потом эвакогоспиталь, оттуда санпоездом на Восток, в госпиталь в Чирчике, и через месяц-другой я выписался в батальон для выздоравливающих, куда приехали "покупатели", и всех бывших танкистов привезли в город Вольск, где началась формировка 4-го механизированного корпуса, и я попал в состав 20-го ТП (танкового полка), входившего на тот момент в состав 36-й мехбригады под командованием полковника Родионова. Здесь мы получили танки Т-34. В ноябре 1942 года нас перебросили к линии фронта, и 19/11/1942, мы, протаранив оборону немцев, вошли в прорыв. Как говорят командиры - "вырвались на оперативный простор". Слева и справа - никого. Дошли до Калача, и здесь начались танковые бои. Мой танк подбили, и нас, двоих уцелевших из экипажа, отправили в мотострелки. Дошли мы в итоге до курской деревни Панино, и здесь нас снова пополняли и переформировывали, и позже влили в состав Воронежского Фронта. Наш полк стал 44-й гвардейским ТП, бригада - 8-й гвардейской механизированной, а корпус -3-м гв. МК.

На Курской дуге, наша бригада, по моему мнению, особо активного участия в боях фактически не принимала, по крайней мере, я из этого периода ничего особенного не запомнил, но в августе месяце, на территории Украины, уже в Полтавской области, нас ждали тяжелые бои. Мой танк подорвался на мине, я стал "безлошадным" и когда подошли к Днепру, то всех "пеших танкистов" отправили в пехоту. Из нас сформировали передовой отряд бригады из 35 человек, добровольцев-танкистов, который должен был первым переправиться через Днепр и захватить плацдарм на правом берегу.

Г.К. - Как проходила переправа через Днепр?

М.Э. - Переправлялись в районе Кременчуга, ночью. Весь отряд добровольцев перед форсированием выстроили, и объявили что те, кто останутся в живых, приказом Верховного, будут представлены к званию Героя Советского Союза. Мы на плотах двинулись через реку, но на середине Днепра нас заметили, стали бить из минометов по воде, и стрелять по нам из пулеметов с высокого противоположного берега. Мы достигли правого берега, поднялись под плотным огнем в атаку и захватили часть немецкой траншеи на бугре. Радист передал, что плацдарм захвачен, и из бригадных тылов стали перебрасывать через реку всех, кого наскребли на расширение плацдарма. Вслед за нами переправился сводный торяд, под командованием командира минометного дивизиона , еврея из Белоруссии майора Герчикова, состоявший из бригадной роты автоматчиков и "сборной" со всех тыловых подразделений. Пока к нам на помощь подошла пехота из какой-то стрелковой дивизии, мы за двое суток отбили 12 немецких атак, и дважды немецкие танки врывались на наши позиции, и просто стирали наши окопы своими гусеницами. Артиллерии с другого берега била и по танкам, и по нам...

Короче - там "весело было". Из передового отряда, первым форсировавшим Днепр, в живых осталось 11 человек, но Героя дали только одному, и как вскоре "выяснилось", на нашу группу выделили всего три Золотые Звезды, две из которых, как нам потом говорили " всезнающие штабные писаря", якобы, "застряли" в штабе корпуса на мундирах у начальства. А может такого и не было... Моему другу Кобзенко дали орден Красного Знамени, а мне сказали - "Жди, твой наградной в штаб фронта уже послали", и в итоге я ничего за Днепр не получил. Через несколько дней я был ранен осколками в ногу, но ранение было не тяжелым, и через месяц я вернулся в строй.