Кац Леонид Григорьевич

Кац Леонид Григорьевич, 1941

- До войны я жил в городе Олевске Житомирской области. После окончания школы-семилетки работал столяром. В сентябре сорокового года, в возрасте 19-ти лет, меня призвали в РККА. Попал служить в Среднюю Азию в танковые войска. В туркменском городе Мары находилась кавалерийская территориальная дивизия, которую решили в спешном порядке преобразовать в танковую часть. До того как я попал в Мары, какое-то время находился в учебном танковом полку в Самарканде, получил специальность башенного стрелка. На вооружении нашей части были танки Т-26 и БТ. Весной сорок первого года меня направили в составе группы солдат на курсы радистов в Ташкент. После всех "прелестей" жизни в пустыне, Ташкент казался нам вершиной цивилизации. Началась война... В начале июля весь курс выстроили на плацу и вызвали добровольцев на фронт. Все сделали два шага вперед, но отобрали всего два десятка человек, и я тоже попал в эту команду. Посадили нас в теплушки, отправили на Сталинградский танковый завод. Здесь формировали экипажи на танки Т-34. Мы даже успели пару недель поработать на сборке боевых машин на конвейере. Потом перебросили в Подмосковье на формировку. В конце августа я уже был на фронте, в 216-м танковом полку, под Брянском.

- С каким настроением на фронт ехали?

- Разговоров типа "шапками закидаем" я не слышал. Война шла уже два месяца, и мы научились понимать и интерпретировать сводки Информбюро. Никто не дезертировал, но чувство тревоги нас переполняло. Уже перед фронтом рядом с нами остановился санитарный эшелон, и я увидел среди раненых двух моих сослуживцев по танковому полку в Мары. Они рассказали, что мой бывший полк прибыл на фронт еще в конце июля и весь погиб. Подобное известие радости от предстоящей схватки с врагом не добавило. Но отчаяния или ощущения обреченности не было. Нам было всем по двадцать лет, все патриоты, воспитанные советской властью в фанатичном духе.

- Ваш полк на Брянском фронте очень хорошо себя проявил в сентябрьских боях. Что-то осталось в памяти о тех сражениях?

- Несколько дней мы действовали из засад и действительно воевали успешно. Я помню ликование моего экипажа, когда нами был подбит первый немецкий танк. А потом окружение... Выходили лесными дорогами, горючего не было, снаряды кончились. Ну и самая главная напасть - немецкая авиация. Все светлое время суток нас нещадно бомбили. Хоть бы один наш самолет появился в воздухе и прикрыл нас!!! Мы чувствовали себя мишенями в тире... Из состава полка вышло к своим меньше десяти машин Т-34. А на фронт прибыло больше шестидесяти танков. Так что, какие были потери, вы можете сами представить. После прорыва мы заняли оборону, и там, в конце сентября 1941 года, меня ранило. Рации тогда имели только командирские танки. Командир роты послал меня к двум отставшим экипажам передать приказание. Уже возвращался к экипажу, как рядом разорвалась мина, и я получил множественные осколочные ранения в руки, грудь, ногу. Потом долгая одиссея по госпиталям. В итоге я оказался в эвакогоспитале 3631 в городе Саратове и только в конце марта 42 года был выписан с определением врачебной комиссии "годен к строевой без ограничений". А два осколка с того времени до сих пор сидят в моем теле. Вообще, воспоминания о 41 годе - самые горькие для меня и, наверное, для всех солдат, кто начинал войну в эти страшные месяцы. Иногда такая была безнадежная могильная тоска...

- Как сложилась дальше Ваша фронтовая биография?

- К тому времени уже действовал приказ, предписывающий направлять бывших танкистов только в танковые части. Сначала меня направили в Нижний Тагил в 31-й отдельный учебный танковый полк. А дальше как обычно: пришла на переформировку бригада, и нас - примерно 100 - человек направили на пополнение экипажей. Месяц боевой подготовки, месяц работали в сборочном цеху, а потом - в эшелон и на фронт, дорога до которого была долгой и изнурительной. Поездом до Туркмении, до Красноводска, морем через Каспий на баржах. Добрались до Владикавказа, где должно было завершиться развертывание нашей 63-й танковой бригады. Не путайте ее с 63-й гвардейской Челябинской бригадой. Поселили нас в здании бывшей школы. Танкистов набралось раза в два больше, чем требовалось для комплектации экипажей, а танков было всего два десятка. И тут мне повезло. Наши командиры, щеголявшие в шикарной английской форме, питались отдельно от нас в столовой комсостава. Как-то стоят они после обеда, покуривают на крылечке, и вдруг среди них узнаю своего комбата из 216-го полка капитана Андреева. Кому-то из ребят сказал: вон, мол, мой бывший командир по 41 году. Как известно, у нас скорость стука опережает скорость звука - уже через пару часов меня вызвали в штаб к Андрееву. Он вспомнил меня, рассказал, что после брянских боев наш полк был выбит начисто. Спросил: "Чем могу помочь?". Я ответил: "Хочу воевать, но в укомплектованный батальон я не попал, а ждать, пока придут танки, нет никаких сил". Андреев предложил: "Будешь стрелком-радистом в моем экипаже". А через несколько дней бригада приняла бой в районе Дзаурикау.

- После года, проведенного в госпитале, в запасных или формирующихся частях страшно было снова идти в бой?

- Нет, патриотизм помогал пересилить страх. Только один раз, уже на Кубани, наш экипаж долго не мог двинуться с места и пойти в атаку. Представитель штаба бригады майор Пращин (если я точно запомнил его фамилию), шедший в бой с нашим экипажем, высунулся из люка посмотреть обстановку, и тут ему снарядом оторвало голову... Обезглавленное тело рухнуло обратно в танк, и нам стало жутко от такого ужасающего зрелища... Несколько минут мы были в оцепенении, но потом собрались с духом и пошли в бой. Вообще, в бою о смерти не думаешь, просто все твои действия доведены до автоматизма, азарт боя захватывает настолько, что своя шкура уже не кажется самым важным достоянием человечества. До или после атаки разные мысли бывали. Выжить никто не надеялся: слишком большие потери были у танковых экипажей.

Атмосфера перед боями под Орджоникидзе была весьма тягостной. Остатки разбитых армейских частей откатывались в тыл через наши позиции. Красноармейцы рассказывали, что национальные кавказские дивизии фронт открыли, многие горцы дезертировали, и на нас прет тьма немецких танков. Да и оборона наша напоминала пожарную команду, поднятую по тревоге. Кадровых частей почти не было. Стояли полки НКВД, бригада курсантов военно-морских училищ, отдельные, тоже курсантские, батальоны, даже какой-то желдорбат направили в окопы. Не очень весело, одним словом.

Политруки, чуть ли не открытым текстом говорили, что если мы не удержим фронт, и немцы прорвутся через нас к Баку и захватят нефтепромыслы, то это будет означать конец Советской власти. Груз огромной ответственности давил на нас. Первый бой сложился для нас крайне неудачно. Пошли в лобовую атаку на позиции немецких танков. Шли по кукурузному полю, высокие стебли кукурузы мешали механикам правильно направлять движение боевых машин. Строй батальона - под интенсивным немецким огнем - распался, да тут еще наш командирский танк угодил в яму, из которой нас вытащили только ночью с помощью тягача. Половина наших танков была подбита. Утром особисты поодиночке допросили весь экипаж, интересуясь обстоятельствами нашего падения в яму. Хотели "пришить" Андрееву "уклонение от боя и потерю управления войсками", но до трибунала дело не дошло. Назначили нового комбата, а Андреева отправили в тыл командовать запасным танковым полком. А наш экипаж на следующий день вновь пошел в атаку.

А дальше - 600 километров наступления по Кавказу, тяжелые кровавые бои... Но самое страшное довелось испытать уже на Кубани, в весенних боях под станицей Крымской. После войны, на встречах ветеранов все вспоминают прошедшие бои, кто шутит, кто смеется, но как только кто-нибудь станицу Крымскую словом упомянет, сразу все замолкали, и лица наши бледнели. Там ад был, натуральная бойня... Я за месяц сменил три экипажа, два раза мой танк был сожжен и один раз подбит.В последнем бою под станицей немецким снарядом сначала оторвало кусок ствола нашего орудия, а потом танк загорелся от прямого попадания снаряда. Я каким-то чудом выскочил из горящего танка с обожженным лицом и руками, за несколько секунд до взрыва. Потом в санвзводе месяц перевязывался.

Возможно, в блокадном Ленинграде профнастил и не пользовался бы популярностью, но сегодня - наоборот.