Марьевский Аркадий Васильевич

Марьевский Аркадий Васильевич

Перед войной я закончил десятилетку и пошел работать в паспортный стол милиции, куда меня взяли выписывать паспорта, поскольку обладал красивым почерком. В Августе 1941 года меня послали в военкомат выписывать повестки призывникам. Мне было еще рановато в армию идти - только 17 лет исполнилось. Поздней осеню, уже снежок выпал, приносят мне список из примерно пятидесяти фамилий. Я читаю, а это все мои школьные, дворовые, товарищи, с кем я мальчишкой бегал. Как же так? Все мои товарищи уходят в армию, а я здесь останусь? Нет! Я и себе выписываю повестку. Приношу к военкому, майору Дегтяреву, на подпись. Он дошел до моей повестки: "Ты что? Мы тебе здесь звание присвоим, и будешь у нас работать под моим началом". "Товарищ майор, я хочу с ребятами вместе идти". - "Хочешь?" - "Мои братья там, и я пойду". - "Ну, что же, иди".
Вот так я был призван в армию. Свои нехитрые пожитки я завернул в кусок полотна, в углы которого завязывались картофелины, что бы можно было сделать узел, когда их сложишь вместе - рюкзаков и сумок тогда не было. На станции нам подали пассажирский вагон, который должен был отвезти призывников на пересыльный пункт в Горький. Надо сказать, что я до армии стеснялся при отце курить, а что такое вино вообще не знал. Перед отправкой поезда отец подошел к вагону и принес нам на дорогу целый ящик четвертушек водки. Я распрощался с ним, первый раз попросив у него разрешения закурить.
Пересыльный пункт был забит призывниками. В первую же ночь кто-то из-под головы вытащил мой мешок с сухарями и прочими принадлежностями. Встал, я голодный. Ничего жрать не дают. Хорошо свои земляки поделились чем могли.
На пересыльном пункте прошли медкомиссию: руки, ноги есть, глаза есть - годен. После этого повезли нас под Казань в район двух больших озер Малые и Большие Кабаны на формирование пехотной части. Там уже были заготовлены длинные-предлинные землянки для нашего брата. Командиры встретили нас очень хорошо. Все были кадровые - хорошие мужики. Помню командир роты лейтенант Илларионов, высокий парень. Командир взвода лейтенант, забыл фамилию, хороший пожилой мужчина. Дней через 20 принимаем присягу.
Как-то раз меня направили в караул на пост около склада. Склад - длинный деревянный ангар - на его первом этаже продовольственный склад, на втором - вещевой. Стою на посту с винтовкой с примкнутым штыком. Уже зима, снег лежит. Слышу, кто идет. Окликаю: "Стой! Кто идет!" - "Начальник караула старший сержант Наумкин" - "Пароль". Он дает пароль. Я даю отзыв. Подходит, а с ним подъезжают сани с двумя лошадьми в упряжке. Он говорит: "Ну, как не замерз?" - "Да, холодно". На мне что - шинелька да валеночки, которые я сдавал своему сменщику, когда возвращался с поста. Старший сержант берет у меня винтовку, отмыкает штык, подходит к двери склада и срывает накладку, ушки которой были схвачены висячим замком. По уставу я не должен был давать этого делать, но мне всего семнадцать лет, а он, как ни говори, начальник караула. Погрузил на подводу продукты, полушубки, подготовленные для солдат, и уехал. А я остался на посту. Отстоял я положенные четыре часа, сменился. На следующий день мы сдали караул, пришли в подразделение. Наумкин, который был помкомвзвода, говорит: "Зайди ко мне в каптерку". Я прихожу: "На поешь сухариков, сала шпик". - со склада наворовал. А кладовщики, когда пришли на работу, подняли шум. Нас особый отдел быстро вычислил, я не отпирался, и без всякого трибунала приговорил к расстрелу. Дошло дело до командира полка, подполковника Бубнова, ездившего, как сейчас помню, верхом на коричневой, чуть ли не красной лошади. Дело было за несколько дней до отправки нашей части на фронт и видимо он договорился с работниками НКВД заменить нам расстрел направлением в штрафную роту. Вот так мы попадаем с Наумкиным в штрафники. Поехали на фронт вместе со всеми, только штрафники которых набралось порядочно, ехали на фронт в отдельном вагоне.
Я не знаю, как получилось… Я только помню, что перед первой атакой нам выдали по десять патронов на винтовку. А потом я стою, затвором щелкаю, стреляю, а у меня уже нет патронов. Вдруг какой-то хлопает меня по плечу солдат: "Хватит, немец уже убежал". Вокруг трупы наших штрафников, а я живой. Думаю: "Как же так?" Ничего не понимаю, как будто помешался. После боя написали представление, сняли с меня судимость и даже медалью За Отвагу наградили, отправив к своим в часть. Что стало с Наумкином, я не знаю.
Еще некоторое время я повоевал в своей 332-й дивизии. Ну как повоевал? В основном готовились к наступлению. Помню, за ночь совершили шестидесятикилометровый марш - командиры на лошадях, мы падаем в снег, нас поднимают. Мы знали, что в наступление пойдет после артподготовки, а пока артиллерию по снегу подтянули прошло наверное неделю, а может и больше. Мы шалашей наделали, спать-то негде было. Я всю войну ни разу не спал в помещении! Честно говорю. Вот наломаем лапника, на снег настелим, шалашик соорудим. Мы с собой еще железные печки носили. В шалаш ее поставишь, трубу наружу, шинелью укрылся и спишь. Но нам не то чтобы давали отдыхать все время занятии по стрельбе, по тактике, чтобы мы были готовы к бою. Как-то раз нас построили. Смотрим, рядом с нашим взводным стоит офицер в танковой форме, в танкошлеме: "Трактористы и шофера - шаг вперед!" До войны мой дядя, работавший шофером и преподавал автодело, немного учил меня вождению грузовика. Я говорю, что мол не шофер, только дядя меня учил ездить на машине: "Ездил на машине?" - "Километров пять может проехал". - "Выходи". Вот так я попал в танковые войска механиком-водителем. Прошли по лесу километра два в расположение части - первого танкового корпуса. "Тридцатьчетверок" еще не было, только Т-60, Т-70, БТ-7. Опытные механики-водители начали нас обучать вождению, технике. Объяснили, что в бой надо идти налегке - в одной гимнастерке, что бы успеть выскочить, если подобьют. Эти железные гробы пробивались пулей и горели как спички - двигатель-то бензиновый. Поэтому наука покидать танк была одной из самых важных.