Резников Михаил Григорьевич

Резников Михаил Григорьевич, 1941 г.

- Михаил Григорьевич, Вы встретили войну будучи уже взрослым человеком, обладавшим большим жизненным опытом. Большинство ветеранов, с которыми мне приходилось беседовать, в 1941 году были восемнадцатилетними юношами, для которых война была первым шагом во взрослую жизнь, и воевать они начали уже на втором этапе войны. Вы прошли войну, начиная с сорок первого года. Расскажите о себе.

Родился я в 1911 году в городе Ново-Украинка бывшей Елизаветградской губернии. Мой отец был кузнецом. В 1927 году моя семья переехала в Донбасс, в город Юзовку. В 16 лет я начал работать на шахте крепильщиком. В те годы механизации там почти не было: уголь добывался вручную при помощи отбойного молотка, крепление угольных выработок также было несовершенно. Рудничные стойки - бревна - приходилось тащить на себе под углом 20-30 градусов, иногда ползком, так как потолок выработок бывал высотой всего полметра. Не работа, а каторга. А тут я еще попал под обвал и немного покалечился… Проучился полтора года в строительном техникуме. Через три года переехал в Москву и стал работать на строительстве аэродрома на Ходынском поле. В сентябре 1931 года поступил на рабфак, который за два года закончил, и был призван на действительную военную службу - в полковую танковую школу.

Службу закончил старшиной, получил профессию стрелка-наводчика тяжелого танка. После демобилизации вернулся на стройку, но меня по-прежнему увлекала специальность горного инженера, очень хотелось вернуться в Юзовку на свою шахту. В сороковом году защитил диплом и получил специальность горного электромеханика. В начале 41-го года познакомился с самой прекрасной девушкой на свете, Фаиной, и мы стали готовиться к свадьбе, а тут началась война... Вот, вкратце, вся моя довоенная жизнь.

- Как для Вас началась война?

- 25 июня получил повестку и уже через три дня был на сборном пункте города Калуги. Там формировался танковый полк, вскоре преобразованный в бригаду. Обучение и подготовка в Калуге длились несколько месяцев, личным составом нас укомплектовали полностью, а танков не было. Потом, с бору по сосенке, начала поступать техника. Наша часть была, как мы говорили, сборной солянкой: десяток КВ, несколько Т-34, а все остальное - легкие танки БТ. Когда немцы подошли к Москве, нас бросили в бой…

Что пришлось пережить осенью и зимой 41-го года, мне тяжело вам пересказать. Представьте себе заснеженное поле, на котором лежат цепями сотни тел убитых красноармейцев. Стрелковый полк пытался взять деревню, удерживаемую немецкой пехотой, и фактически весь полег в том бою. Остатки полка получают приказ атаковать деревню снова. Наши четыре танка придают на помощь пехоте. По трупам своих пехотинцев танки пошли в атаку... Вообще, в последнем бою под Москвой наш экипаж должен был сгореть. Последние танки бригады шли на исходную позицию для атаки, и вдруг у нашего танка заглох мотор - сдох начисто, как хотите это назовите: "исчерпал ресурс" и так далее, но пока мы ждали технарей-ремонтников, остальные танки пошли в бой и все сгорели... Вывели тех, кто живой, в тыл и отправили на новую формировку на Урал. Там я застрял в запасном полку на годик с небольшим, пока снова не вырвался на фронт.

- Насколько я знаю, Вы с вашей специальностью подлежали увольнению из армии и должны были на брони "воевать в тылу", добывая уголь для страны. Или могли бы служить где-нибудь в армейском штабе инженерных войск. Почему Вы снова оказались на фронте, да еще в танке, на передовой?

- Я скрывал, что имею высшее образование и специальность горного инженера. Во-первых, я не хотел становиться офицером и не желал, чтобы меня направили в военное училище ( ведь тогда, почти всех образованных, направляли на учебу в ВУ), меня же никогда не прельщала военная карьера. А насчет отзыва с фронта специалистов для народного хозяйства, это началось только в конце 42-го года. (О своем высшем образовании я заикнулся уже после войны, когда определяли очередь на демобилизацию. Меня сразу вызвали в штаб армии, пообещали немедленно присвоить офицерское звание и направить на учебу в бронетанковую академию, я еле отбился от кадровиков). В тот момент все мои мысли были только об одном - вернуться на фронт и воевать с немцами. Мой брат Юрий, политрук стрелковой роты, считался погибшим в боях на западной границе. Только после войны, я узнал, что он жив. Юра попал в плен, выдал себя за московского татарина, много раз был на грани смерти, но выжил. Но тогда я горел желанием отомстить за брата. С этим желанием я до Берлина дошел и на рейхстаге расписался.

В запасной учебный танковый полк в Челябинске я не напросился по своей воле. Бригада получила новые танки, и за пару дней до отправки на фронт, нас, нескольких человек, служивших срочную до войны и имевших опыт боевых действий на танке КВ, привели к командиру 30-го ТЗАП. Он обратился к нам со словами, что ему нужны опытные люди для подготовки экипажей для маршевых рот, и он просит нас остаться в тылу на несколько месяцев и помочь. Мы дружно отказались. Тогда полковник поменял свой тон с дружественного на "командно-матерный", потрясая перед нашими лицами бумагой - приказом об отчислении нас из состава ТБр и о зачислении инструкторами в ТЗАП. Мол, когда он сочтет нужным, сам отправит нас на передовую, и речь идет всего о нескольких месяцах службы в тылу.

Вернулся к экипажу - они за меня радуются, говорят мне: "Хоть живой останешься!", а мне стыдно. В запасном полку многие смирились с судьбой и уже не помышляли о фронте, находя постоянные оправдания своей тыловой службе. Живые, не голодные, обутые, одетые... Я начал засыпать начальство рапортами с просьбой об отправке на фронт. Меня начали просто давить за это, даже начали угрожать исключением из партии. Начальство встало на дыбы: мол, тоже, блин, герой выискался, наш живой укор, возомнил из себя! Это как понимать? - что мы все трусы и ловкачи, а один Резников патриот? Сиди, не рыпайся, да спасибо нам скажи!

Осенью 43-го года завод перешел на выпуск танков ИС. Новые полки формировались на базе нашего ТЗАП. На тяжелых танках почти никто из танкистов, попавших в эти формирования, ранее не воевал, и это был мой шанс. Пришел к командиру 57-го ОТТПП-(отдельный тяжелый танковый полк прорыва), представился и сказал, что воевал на КВ, до войны служил танкистом, и стал просить, чтобы он меня забрал с его полком, уходящим на фронт. Командир ответил, что, если я по-тихому смоюсь на фронт с его танкистами, меня зачислят в дезертиры, но пообещал поговорить с моим начальством. Свое обещание он сдержал. Меня отпустили на фронт! Конечно, если бы не этот тыловой период в моей биографии, я бы живым не остался и сгорел бы в танке где-нибудь в донских степях или под Курском. У танкистов на войне жизнь недолгая. Вот так судьба распорядилась.

- Расскажите о вашем полке, его боевом пути, его структуре?

- Мне в некотором роде повезло: все время я провоевал в 57-м гвардейском полку 3-й танковой армии, пережив за это время три переформировки после понесенных полком потерь. В 3-й ТА под командованием генерала Рыбалко наш полк долгое время был единственным подразделением, оснащенным танками ИС-2, поэтому мы всегда были на переднем крае - там, где создавалось критическое положение. Полк начал боевой путь, освобождая Правобережную Украину, потом бои за Львов, Перемышль, Ярослав, форсирование Вислы и бои под Сандомиром, овладение крепостью Оппельн, кровавые сражения в Силезии и на плацдармах на Одере, бои под Бреслау, прорыв на реке Нейсе, взятие Берлина и освобождение Праги - славный боевой путь 57-го гвардейского Полтавского Краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого и Суворова тяжелого танкового полка. Из личного состава конца 1943 года, из экипажей танков до Победы дошли примерно 25% танкистов. Это высокий процент. Воевавшие на Т-34 погибали намного чаще нас. ИС-2 имел утолщенную броню и 122-мм пушку. Мы могли подбивать "тигры" и "пантеры" с расстояния 1200-1400 метров, а немцы, для того чтобы нас подбить, должны были подойти на расстояние 500 метров, или бить нас в борт. До сих пор помню, что полный комплект нашего полка - это 375 человек личного состава, 21 тяжелый танк, авторота из 28 машин, рота разведки, танкодесантная рота и штабники, саперы и так далее. По поводу была ли у нас зенитная батарея, сказать ничего не могу: я не помню, чтобы у нас были свои зенитчики.

Полк делился на 3 танковых роты по 7 танков в каждой. Рот по пять танков в каждой в моем полку не было. Мой танк считался танком командира полка, но наш комполка Богунов никогда в бой не ходил, не такой он был человек, чтобы своей жизнью рисковать.

Обычно после каждой операции в полку оставалось на ходу 3-4 танка и человек сто личного состава. Остальные - кто убит, кто ранен, кто в плен попал. Полк всегда воевал до последнего танка. Пополняли нас людьми и машинами по ходу боевых действий, и только на настоящей переформировке мы устраивали "танкодром", где неделями по много часов в день шла интенсивная учеба для новых экипажей. Осваивали вождение, тактику ведения танкового боя, стрельбу, а потом снова на передовую.

В машину загружали кроме 28-мм положенных по уставу бронебойных снарядов еще и 12 осколочно-фугасных. Каждый снаряд весил 25 килограмм. Темп стрельбы у танка был невысоким, два выстрела в минуту, но немцам и от этого темпа нездоровилось. Танк наш тяжелый, почти 50 тонн веса, но развивал хорошую скорость по тем временам - 40 км/ч.